Повесть «Авраам». Чесноков Игорь

avraam-vera

Игорь Чесноков

 

А в р а а м

Повесть

                                                                      «И исполнилось слово писания: «веровал Авраам

                                                                      Богу, и это вменилось ему в праведность, и он

                                                                      наречен другом Божиим».  (Иак. 2:18).

Глава  1

Полководец

   — Господин, господин, к тебе – человек! – услышал Аврам  голос  слуги  Шаваша.

   — Какой человек? – отозвался  он  из шатра

   — Говорит – бежал из плена, имеет  важную весть к тебе!

    Авраам  прервал свою утреннюю трапезу,  выбрался из шатра. Перед стоявшим  рядом со слугой  оборванным,  запыленным незнакомцем  предстал высокий, дородный восьмидесятилетний муж. Из-под белой головной повязки  виднелись пряди черных волос,  тронутых серебристой сединой. Черные же мохнатые брови, острый внимательный взгляд светло-карих миндалевидных глаз. Удлиненное лицо обрамляет густая с редкой сединкой слегка вьющаяся клиновидная борода. Неторопливые движения человека, осознающего себя уверенным, значительным.

    Пришелец глядел на Авраама снизу вверх.  Он тяжело дышал, как от быстрой ходьбы.  Весь вид его  выражал крайнюю утомленность.

    — Ты кто? – осведомился Аврам.

    — Я – слуга Лота, племянника твоего, господин, — возбужденно отвечал  незнакомец, поклонившись Авраму. – Лот и вся семья его в опасности! Они в плену. Вместе со всеми его людьми и стадами и имуществом!

    — В плену? – нахмурился  Авраам.

    — О, господин,  Содом взят и разграблен, Гоморрский город – взят и разграблен и всех увели в плен! Я тоже был там. Мне удалось бежать.

    — Что случилось? – услышал Аврам обеспокоенный голос жены. Сара выбрались из шатра на громкие голоса. Вокруг стали собираться и другие люди.

    — Войдем-ка в шатер! – велел Аврам беглецу, расскажи мне подробнее…

   Из рассказа слуги Лота он узнал о том, о чем  уже слыхал от соседей. Войско четырех царей во главе с Кедролаомером, царем Элама (Персии), нагрянуло с севера. По пути оно  разбило племена рефаимов, зузимов, емимов и хореев, что жили у  Красного моря.  Потом цари вернулись в Кадес и Мишпат, поразили амаликитян,  аморреев  и поработили эти народы.  Известия обо всем  том встревожили  и местных князей, по соседству с которыми жил здесь, близ города Шехем у дубравы Мамре, Аврам со всем своим племенем.

    Те события  происходили не столь уж и далеко. А теперь оказалось, что Кедролаомер от аморреев направился  в сторону Содома и Гоморры – наказать их,  восставших против него.  Двенадцать лет эти города, порабощенные им,  были его  данниками, но в конце концов жители  и сами их цари возмутились такой  несправедливостью и  перестали платить дань.  Цари – Содомский Бера, Гоморрский – Бирша, и жившие рядом Севоимский – Шемевер,  Адмы – Шинав  и Сигора — Бела — собрали свое войско и вышли на  битву с эламитами в долину Сиддим, что южнее Мертвого моря.  Кедролаомер разгромил   это войско, многие из которого погибли, а иные бежали в горы.

    — Царь Содомский  спасся, а Гоморрский и другие  убиты, —  завершил рассказ беглец.

    — Где теперь Кедролаомер? – озадаченно  спросил Аврам. Похоже было, у него уже  созрел  какой-то план действий.

    — Он вместе со всем войском, с пленными и с обозами  награбленного повернул назад,  к себе.

    — Какой дорогой они пошли?

    — От Содома – к северу, по дороге на  Бет-Эль (Вефиль).

    Аврам кликнул Шаваша, велел ему срочно отрядить посыльного чтобы пригласил сюда  соседей-князей:  Мамре и братьев его Ешкола и Анера, а затем – позаботиться о спасшемся слуге Лота и объявить сбор всем мужчинам своего племени.

    Выйдя к толпе мужей, собранных от всех шатров, костров, от стрижек овец, Аврам громко, встревоженно  объявил:

    — Верные слуги мои!  Вы слыхали, видимо, о нынешнем разбойном походе царей сеннаарских в эти земли. Они напали уже на Содом и Гоморру, разграбили их и увели жителей в плен. В том числе и наших  сродственников и товарищей – семью Лота, племянника моего со  всеми бывшими при нем людьми, со стадами и имуществом их.

    В толпе, услышав весть,  глухо заговорили. Все уведенные в плен с семьей Лота были хорошо знакомы Аврамову люду: не один год странствовали вместе до тех пор, пока Лот не отделился и не осел на жительство в Содоме.

    — Можем ли мы оставить их в беде? — продолжал Аврам. – Если мы мужчины и держит еще рука наша копье, то  непростительно будет нам отсидеться здесь теперь. Потому – составим сейчас свой вооруженный отряд   и выступим чтобы освободить собратьев!

     Толпа притихла в недоумении: свой отряд  – пусть даже в несколько сот человек —  против войска  четырех сильных царей?!

    Уловив  это настроение, Аврам успокаивающе добавил:

    — Я призову на помощь и соседей наших, которые позволили осесть нам на их земле ханаанской:  князей братьев Мамре, Эшколу и Анера с их людьми. Конечно, силы будут неравные, но мы постараемся  одолеть  врага военной хитростью. Я сам поведу наше войско! А теперь выстройтесь в ряд, и я отберу из вас нужных мне воинов.

    Аврам хорошо знал своих людей – и пастухов, и мастеров, и охотников и рыболовов. Из всех нескольких сотен мужчин он отобрал триста восемнадцать молодых, наиболее крепких, сильных, отважных  из тех рабов,  кто родились при его доме в Харране,  кого  он обучил воинскому искусству и с кем участвовал там в  походах с  местной армией. Лишь на них, которые были близки ему и потому оставались бы верными в бою,  мог вполне положиться Аврам. Им он  и велел  вооружиться, запастись съестным и быть готовыми к выступлению.

    …Отряд числом чуть более четырехсот  человек, вооруженных копьями и короткими ножами-мечами, спешным походным шагом двигался  на север зеленеющей долиной между живописными горными грядами.  Во главе  ехали на мулах Аврам и три его ханаанских соседа-князя, молодые еще, чуть за сорок мужи, горделиво восседавшие в седлах.

    Не сразу они приняли приглашение воинственного кочевого соседа присоединиться  к нему чтобы отбить пленных: кто не слыхал о победоносном войске сеннаарских царей, покоривших в нынешнем своем походе  обширные земли с  жившими там племенами! Пали и те цари со своими воинами, которые  осмелились встать против захватчиков.

    Все же князья не смогли противостоять мощному напору Аврама, который напомнил им о договоре о взаимопомощи, заключенном, когда  этот могучий  пришелец  со своими несметными стадами и многолюдным племенем слуг и работников,   сумел уговорить братьев позволить ему осесть на их земле. Договор был, к тому же, подкреплен  богатым подношением Аврама и обещанием выйти на защиту княжеских земель и людей в случае опасности. И — ожиданием такого же шага со стороны братьев.   Не найдя способа  уклониться от   исполнения договора, князья согласились выделить Авраму людей в его отряд, чтобы самим в походе не участвовать.  Но  братьев удалось убедить, что их  люди без своих предводителей вряд ли станут надежными  воинами…

    Так или иначе, князья на свой страх и риск согласились помочь Авраму. Тем более, что он   посулил им богатую добычу в случае удачи.  Решив, что в случае неудачи они  со своими людьми сумеют быстро рассеяться и бежать от армии Кедролаомера в горы, братья присоединились к своему решительному соседу.

    Отряд шел долиной восточнее Бет-Эля и был уже неподалеку от того места, где Аврам,   придя с Сарой и со своими людьми из Харрана  сюда, в Ханаанскую землю, соорудил жертвенник  Богу, принес жертву в знак благоговения и  благодарности. Это был второй жертвенник после вступления Аврама в Ханаан. Первый же он устроил  там, у обширной дубовой рощи, принадлежавшей Мамре,  где поставил и свои шатры.  Именно там  явился к нему тогда Господь и дал знать, что Аврам пришел именно туда, куда призвал его Он, Бог Истинный, выведя из земли предков. Там Аврам услышал слова Господа: «Твоим потомкам Я  отдам эту землю». Значит, она —  как раз та земля, куда Бог привел меня, — понял Аврам. И еще он понял, что своей собственной земли ему здесь не видать. А потому —  придется  кочевать, или же просить земли для жительства у местных князей – хананеев, фериззеев и других местных.

    Да, пришел сюда Аврам не по своей воле. По воле Его, Бога Всемогущего, которому вверил себя он когда-то,  выходец из семьи халдейских язычников.

    Как это было…

    Князю Мамре,   полноватому мужу в походном облачении, с мечом у пояса,  не спалось в ту ночь, когда войско Аврама остановилось на короткую ночевку для передышки после быстрой погони. Он бродил вокруг стоянки, обходя повалившихся на траву воинов  от костра к костру, у которых  сидела стража. Близ одного едва горевшего костра Мамре столкнулся а полутьме с каким-то воином. Тот, настороженно сверкнув глазами,  быстро выхватил свой короткий меч.

    — А, это ты, господин, — узнал  стражник князя.  – Не спится?

    — Ты, кажется, слуга Аврама? – вместо ответа вопросил Мамре, — как тебя?..

    — Шаваш, — подсказал воин, лет за тридцать подвижный муж, вид которого говорил о том, что он всегда готов услужить, помочь.-  Я успел немного поспать и вот сменил Мешеха.

    — Ты ведь хорошо, небось,   знаешь своего господина, Шаваш?

    — Я к Авраму попал  в Харране. А для чего ты спросил об этом, господин?

    — Аврам – достойный человек, уважаемый и у нас в Шехеме, и везде, где его знают, — молвил Мамре. – Но мне мало известно о нем, — как он оказался в наших землях, столь богатый, знатный, но не имеющий своей земли?  Спросить у него самого как-то не привелось, да и неловко было бы это выспрашивание.  Но,  быть может, ты, Шаваш, поведаешь?

    — Да ведь жизнь свою в секрете не держит мой господин, — проговорил Шаваш неуверенно. – Пожалуй, могу рассказать, что знаю сам…

    — Присядем, — предложил Мамре. — Вокруг тихо, да скоро и утро.

    Оба присели на траву подле костра. Шаваш подбросил в огонь  сухих веток, и в свете разгоревшегося пламени он увидел внимательный заинтересованный взгляд князя.

    — Мы пришли из Харрана, — начал стражник. – Это большой торговый город далеко отсюда, на севере, на реке Балик, что впадает в Евфрат. Там всегда много купцов с товарами из разных краев – в Харране дороги пересекаются караванные…  Бывает, и армии проходят через Харран. Мой господин  тоже был купцом. Торговал скотом, украшениями, которые мастерили его рабы. Немало  богатства добыл и в военных походах с войском местного князя…  Там и я  родился от раба и рабыни, которых купил Аврам. Так я попал в дом Фарры, отца моего господина. Они жили большой семьей  — два сына Фарры с женами, детьми, внуком Лотом. Много скота, рабов-слуг было у них, большие  дома, угодья, колодцы, — целый городок близ Харрана. Жили они богато, в чести и славе. А пришли  туда еще прежде, из Сенаарской земли, из Ура Халдейского, где жили вначале.

    — Гм, а что же согнало Аврама с его места и привело сюда, в чужую ему страну? – удивленно спросил  Мамре. — Поссорился с отцом, верно?

    — Нет, отца вся его родня слушаается почитает, — отрицательно качнул головой Шаваш. – Тут – совсем другое.

    — Что же?

    —  Бог призвал Аврама выйти из дома отца, из земли своей, от родства своего и отправиться в другую землю, какую Он укажет.

    — Который из богов – тамошний бог луны? – осведомился князь.

    — Нет. Бог неба и земли, Бог богов, Единый, Всемогущий.

    — Как же Он сказал Авраму об этом?

    — Мой господин рассказывал, что услышал голос Бога, именно к нему обращенный. Он ведь   как и вся семья чтил и бога луны и всех остальных богов. Как и все мы, рабы его.

Он говорил, что и прежде этот Бог велел ему выйти из халдейской земли, чтобы направился в другую землю. И что ни один из  богов прежде к нему не обращался. И, мол,  такого грозного и важного голоса он никогда прежде не слыхал. А все его существо при этом трепетало, и сам он остался после этого там в Харране совсем без сил. Бог Сам ему сказал, Кто Он. Господин мой занемог. А когда встал и вошел снова в силу, то объявил в семье, что забирает все ему принадлежащее и своих рабов, и  уходит с женой в дальнюю землю.  Вот так  пошли и мы,  и  родственники господина, —  в общем, — все те, кого наш господин и супруга его  привели там, в Харране,  к истинной вере в Господа Всесильного, Единственного.   Пошел и верный Господу  племянник господина,  Лот со своими рабами и  стадом.  Его и идем нынче выручать из плена.

    …На пятый день погони  передовые соглядатаи Аврама доложили о замеченном с горы лагере с большим войском, правее  городка Цоар.  В центре лагеря – четыре больших  шатра, видимо – предводителей-царей, а в стороне – еще лагерь, похоже – пленных. И там же множество повозок, табуны ослов, мулов, верблюдов, стада коров, овец.

      Остановив свой отряд, Аврам с князьями взошел на гору, с которой хорошо просматривалось  Кедролаомерово скопище. Было заметно, что чувствуют себя победители в безопасности, ибо, де, некому  уже напасть на них,  так что можно  отдохнуть до утра  и весело отпраздновать победу.

    Аврам внимательно осмотрел  всю местность. Посоветовался с князьями и  решил ночью скрытно окружить врага  и внезапно  напасть. Только в этом случае можно было надеяться на успех. Ибо в открытом бою невозможно было бы одолеть нескольким сотням воинов Аврама то многолюдное войско, что безмятежно расположилось в долине близ небольшой реки, уходившей к западу и  впадавшей  в Великое восточное море.  Он оговорил с соратниками – кто какую сторону от лагеря займет со своими отрядами и, вернувшись к своим, дал  людям подробные указания на битву,  велел готовиться к ночному сражению.

    Сражение получилось недолгим и победоносным. По сигналу все четыре отряда  с воинственными устрашающими криками налетели на лагерь врагов с разных сторон и принялись крушить очумевших от неожиданности захватчиков.  Спавшие,  они испуганно вскакивали и в панике, сминая друг друга, бросались бежать.

    Оставив несколько верных людей при пленных и обозе  с награбленным царями добром,   Аврам  с князьями погнался за  напуганным войском Кедролаомера и гнал  до самой Ховы, что севернее сирийского  Дамаска.

Глава  2

Не свой путь

    Вернувшись к Цоару, Аврам разыскал Лота с его семьей, велел воинам развязать путы на ногах всех пленных и позволить им разойтись по своим краям.  Аврамов племянник Лот, крупный телом, немного сутуловатый с широкой бородой муж,  в рваной одежде, побледневший, выглядел беспомощным.  Он, не говоря ни слова, благодарно обнял дядю-спасителя. Потом вкратце поведал о том, как попал в плен, настигнутый врагами, когда бежал с семьей чтобы укрыться в горах. Был избит, о чем свидетельствовали синяки и кровоподтеки на грязном лице.

    После  недолгого отдыха  направились в обратный путь.

    За отрядом брели освобожденные пленные, чьи дома были по пути, а  в конце длинной процессии тянулись вереницы запряженных верблюдами  и ослами повозок с ценным добром, отвоеванным у алчных захватчиков.

    Вперед поскакали на мулах пятеро посыльных – известить окрестных владетелей о блестящей победе Аврама над сеннаарскими захватчиками-царями и о скором возвращении пленных.

    Возвращался отряд уже не спеша и часто отдыхая. Слишком много сил отдали воины на разгром и преследование вояк Кедролаомера. К тому же, на кормежку и водопои животных в стадах  требовалось немало времени.

    Аврам, покачиваясь верхом  на муле, разглядывал местность, по  которой шла дорога, — гористую, с зелеными склонами ближних холмов, дубовыми и фруктовыми рощами, ручьями и озерами, с  поселениями хананеев и примыкавшими к ним виноградниками. Он как бы уже по- хозяйски  осматривал  эту цветущую плодородную землю, в которую Бог привел его и которую обещал дать его потомкам. Как сказал ему тогда господь в Харране:  «Оставь страну свою и родственников своих, дом отца своего и иди в землю, которую Я укажу тебе. Родоначальником великого народа Я сделаю тебя, и благословлю тебя, и возвеличу имя твое: ты должен стать благословением для многих. Благословлю Я тех, кто тебя благословляет, а проклинающих тебя прокляну. Благословением ты будешь для всех народов земли».

    Дух захватывало от этих величественных обетований!  Это что же – выходило, что мне суждено стать превыше всех богов, коим поклоняются на всей земле? – размышлял Аврам  над Божьими обетованиями, — и родоначальником  огромного народа?  Благословением для всех народов земли?  Непостижимо!

    Всякий раз снова и снова размышляя обо всем этом, Аврам едва мог поверить  в возможность такого оборота дела в  своей  жизни, в своей судьбе.

    Впрочем, что-то из обетований начинало, похоже было, сбываться, — пришло ему в голову.  — Ведь разве эта моя невероятная победа над наглыми иноземными завоевателями, изгнанными с позором, и освобождение многочисленных пленных с их имуществом – не благословение для всех тех племен и семей, в которые вернутся эти сотни, тысячи страдальцев?  А моя же слава ратоводца, которому удалось разбить с ничтожным отрядом войско  врагов, — не дает ли уверенности народам этой земли в том,  что отныне они могут не опасаться набегов чужеземных грабителей?  Да и сама моя праведная жизнь миролюбивого, доброго сердцем человека, который слушается Великого Бога, — разве не благословенный пример для всех окружающих народов, что знают меня или слышали обо мне?

    «Что это я возомнил о себе! – осадил себя Аврам. – Кто может стать благословением для всех  народов? Конечно  же, не такой несовершенный, неуклюжий в вере как я! А кто-то из моих потомков! Возможно, и не из ближайших.  Что рассказывал отец о потомках? – Аврам напряг свою память,  и как-то будто сама собой стала выстраиваться в его памяти  картина былого:   Отец говорил о том,  что передал ему его отец – Нахор. Что род Нахора и моего отца Фары, а значит – и мой,  произошел от Сима, Ноева сына. Сим был  праведным сыном избранного Богом  Ноя, который  обрел благодать пред очами Господа и через которого Бог спас от потопа несколько человеческих душ – Ноеву семью. А Ной с этой семьей  через  несколько предыдущих родов были потомками самого Адама от его  сына  Сифа. В поколении Сифа был и праведный Енох, которого за верность его  Бог взял к Себе, и  сын его, Мафусал, тоже праведник. Значит,  среди мужей множества поколений  сохранялась еще истинная вера в Бога-Творца, Вседержителя.  И Господь выделял для Себя то одного, то другого…  Выходит, что и я, ничтожный,   оказался в их числе. В качестве кого? Бог в Своем обетовании сказал мне, что произведет от меня великий народ. Надо понимать, из того великого народа  Всемогущий Господь   выделит и других нужных для Своего  дела людей. А среди них – наверняка и того,  кто станет новым Спасителем. Ведь и о нем рассказывали мужи из рода в род – о Мессии!

    Придя к такому ошеломляющему выводу, Аврам изумленно покачал головой:  «Велики и непостижимы  дела Твои, Вечный наш Бог!» — вполголоса произнес он в благоговении.

    Он почувствовал, что испытывает смущение и даже стыд за ту горделивую мысль, что пришла вдруг ему в голову – о собственной праведности.     Ибо  выходило, что с одной стороны, это было вроде и правдой, а с другой – не запачканной ли оказалась его праведность, взращенная верой в явившегося ему Великого Бога, Который решил сделать его неким Своим орудием для совершения цели непостижимо грандиозной?

    Египет стал камнем преткновения для его праведности, с которой Бог велел быть благословением для народов.

    Как  это случилось?

    Голод из-за засухи разразился вдруг в Ханаане, долинами которого двигался Авраам в южном направлении.  Не стало дождей, высохли бегущие с гор ручьи,  солнцем пожгло траву на пастбищах.  Страх голода поселился в сердцах всего его племени.  Не выдержав,  Авраам направился  со своими   людьми и стадами еще южнее, в другую страну — в плодоносный, орошаемый многоводным Нилом Египет.

    Так прошел он всю обещанную его потомкам землю — Ханаан с севера до южных границ. Он был убежден, что найдет в Египте  достаточно пропитания. Смущало лишь одно обстоятельство. Еще раньше от караванных купцов ему было известно о том, что богатый Египет беден на привлекательных женщин.  А таковой и была  Сара, жена его — высокая, статная женщина  удивительной, мягкой красоты, выглядевшая  молодо, словно время ее вовсе  не тронуло.  Кто-то из египтян мог позариться на нее, а ее мужа — препятствие к овладению красавицей — убрать с дороги, попросту убить. И вряд ли что-то серьезное грозило бы ему за убийство какого-то неведомого пришлого иноземца. Поэтому Аврам внушил жене, что в случае чего она должна будет объявить себя его сестрой. Тогда позарившийся на женщину, которая приглянулась, должен будет, по обычаю, договариваться о ней с братом. Это, де, может позволить  Авраму  затянуть время чтобы как-то выйти из положения. Придумав эту ложь, Аврам, похоже,  не считал ее ложью. Ведь Сара и впрямь приходилась ему еще и сестрой, — от одного отца, но разных матерей произошли они.

    А дело неожиданно обернулось так, что Сарой заинтересовался сам фараон, которому вельможи  донесли о прибытии в страну иноземца с прекрасной женщиной, сестрой его. Фараон велел взять Сару в свой гарем. А брата ее, Аврама, достойного мужа  одарил златом-серебром, стадами,  рабами и рабынями.

    Много ли, мало ли времени миновало, но  как раз тогда, когда  фараону пришла в голову  мысли   вызвать, назавтра   к себе из гарема прекрасную чужестранку, на него и на его домашних напала внезапная, необъяснимая жестокая  болезнь.  Но поскольку было понятно, что подобное не бывает случайным, то  придворные мудрецы исследовали случившееся и донесли своему владетелю верное объяснение: Сара, как выяснилось, не сестра, а жена тому  иноземцу. Это привело к выводу,  что Бог того Аврама решил таким образом предотвратить грех.  Немало напуганный таким оборотом дела фараон призвал своего почетного гостя и выговорил ему  за обман, который едва не стоил жизни  самому ему, государю, и его близким.  Он вернул Авраму  жену и велел , не мешкая, навсегда  удалиться из пределов своей страны.

     Так Аврам вернулся в Ханаан,  пристыженный, виноватый перед женой, которой пришлось пережить унижение, побывав в гареме.  Вернулся  снедаемый угрызениями совести  с одной стороны, и довольный тем,  что все закончилось благополучно  и  он вынес из Египта немалое богатство – с другой. Но все же совесть  долго еще заставляла его мучиться, отложив неприятный осадок на виноватом сердце от осознания еще и того непреложного факта, что допущенная им ложь не может быть совместима с праведностью.

     А еще совесть дала понять  ему:  Бог не посылал его в Египет, а ждал, очевидно, что при наступлении голода Аврам возложит все свое упование на Него. Не возложил. Проявил  недоверие.  Также Аврам  понял, что не Бог велел ему солгать о Саре, а опять  же, сам смалодушничал.  И,  к своему удивлению, он понял, что при всем этом Господь проявил необычайное великодушие:  уберег его и Сару от греха и вывел из чуждой земли с большим богатством, внушив фараону не отнимать своих даров от непорядочно поступившего с ним пришельца.

    Безмерно благодарный за все это  Богу, Аврам отчетливо осознал и то, что Господь все же неумолимо осуществляет через него Свой план-обетование, своевременно выправляя ему путь и как бы говоря, указывая на него: «Вот путь твой!»

Глава  3

Выбери, куда идти тебе, Лот.

     Где-то позади отряда двигался Лот с семьей, многочисленными рабами, с отбитыми  Аврамом у врагов   повозками с добром Лота и огромным стадом его коров, овец, коз.

    Когда после разгрома войска Кедролаомера Аврам вернулся к месту, где  его дожидались  пленные и весь огромный обоз с награбленным  в Содоме и Гоморре, и где Лот пал на грудь спасителя и благодарил его, не сдерживая слез,  Авраам, утешив его поинтересовался тогда, куда Лот направится теперь. «В то же место – в Содом, — услышал в ответ, — к прежним пастбищам, водопоям, в свой  тамошний дом».

    Водопои и пастбища. Они сделались первопричиной всего случившегося с Лотом и его людьми. А если уж быть точнее, то выбор Лота – вот причина!

    После изгнания из Египта Аврам со всем сонмом своих людей и стад, увеличившихся в земле Нила, стал кочевать туда же, откуда погнал голод. Сознание невольно влекло его  в то место,  где  когда-то случилась его остановка на пути из Харрана в Ханаан – к Бет-Элю, и где  в то время воздвиг он жертвенник Господу, принес Ему жертву и в молитве «призвал Имя Его».   Возвратившись на это прежнее место,  странник  вновь раскинул там шатры.  Принося в присутствии всего племени благодарственную жертву  Господу,  он  понял, что вернулся не просто в Бет-Эль, а фактически вернулся снова к Богу, от Которого, по сути, сам и удалился, бежав в Египет.

    В скором времени оказалось, что  «непоместительны» уже   пастбища и водопои для разросшихся стад: его и Лота. И разругались из-за этого между собой пастухи того и другого так что дошло у них дело и до вражды.

    — Лот может со своими пастухами сделаться врагом нам, — с тревогой поделилась с мужем своим опасением Сара. — Он ведь по горячности его вот-вот вступится за своих пастухов.

    Аврам и сам видел: такая опасность близка. Рассориться и вступить во вражду со своим родственником, тем более здесь, среди хананеев и фериззеев, — какое представление получат здешние народы об этих пришельцах, а главное —  об их Боге, Который, как они были наслышаны, направил  их сюда издалека!

    Конечно, этого нельзя было допустить. Аврам, к тому же, видел, что  Лот старается подражать ему в его благочестии, верности Истинному, Всемогущему Богу, которого он, Аврам, принял всем сердцем в свою жизнь еще там, в Халдейской земле.  Вся родня тоже знала Господа. Но при этом немногие  решились оставить и привычных божеств, языческих и   пойти с ним в неизвестность из Харрана. Среди них был и самый близкий родственник —  Лот, сын брата.  Он  доверился дядюшке, который оказался столь крепким в вере! Остальные родственники не пожелали оставить насиженное, привычное уже место ради неясных видов, неведомых земель.

    И вот теперь вражда,  возникни она, могла бы опорочить обоих не только среди местных народов, но и в глазах самого Бога!  К тому же, вражда была чревата тем, что Лот мог разочароваться не только в родственнике, но и в Том, Кому был верен Аврам – в Живом Боге!

     Аврам не мог допустить вражды и как старший, к тому же,  и более мудрый из двоих.

     Он посоветовался с Сарой и принял нелегкое решение. Чтобы не потерять родственные связи, требовалось разделиться.

    Наутро он призвал Лота и предложил вместе подняться на высокую окрестную гору.

С ее вершины открывался в ярком солнечном свете восхитительный вид вокруг. Особенно завораживающе выглядела раскинувшаяся на восточной стороне Иорданская долина, вся в зелени полей, лугов, виноградников, финиковых рощ, с раскинутыми там и тут селениями.

    Оглядевшись по сторонам, Лот вопросительно посмотрел на Аврама.

    — Для чего ты привел меня сюда, дядюшка?

    — Пожалуй, для того, Лот, дорогой ты мой, чтобы могли мы остаться с тобой близкими, родными людьми, — молвил озабоченно Аврам. – Видишь ведь небось, что оказались мы на пороге большой ссоры, а за ней может наступить и вражда?

    Лот нахмурился:

    — Да, это так, дядя.

    — Потому – да не будет раздора между нами и между пастухами нашими. Мы ведь родственники с тобой.  Огляди эту землю, где мы остановились. Она вся перед взором твоим.  И лучше всего теперь будет отделиться тебе от меня со всеми твоими людьми, шатрами, стадами, не так ли?

    Лот  некоторое время размышляющее глядел на дядю. Затем согласно качнул головой:

    — Пожалуй, так будет лучше.

    — Итак, осмотрись еще раз и выбери, куда идти  тебе. Если ты пойдешь налево, то я  — направо. А если ты направо, то я налево.

    Лот удивленно поднял брови. Видно, он не ожидал подобного великодушия, — ведь Аврам вполне мог указать племяннику на правах старшинства – куда тому пойти. Ибо неравноценными были названные левая и правая стороны. Одна – подобна цветущему раю, другая похожа скорее на горные пустынные  края…

    Аврам молча ждал. Он ожидал того, как сам поступил бы на месте Лота – предоставил бы право выбора старшему. А еще лучше  сказал бы: «пусть Господь решит – кому куда, чтобы не было обид».

    Лот поступил иначе. Он сам решил выбрать, куда ему направиться.

    Не отрывая разгоревшегося вожделением взгляда от прекрасной Иорданской долины,  которая, как им было известно, примыкала  к богатым городам Содому и Гоморре, он указал на нее:

    — Туда пойду.

    Авраам помолчал.

    — Что ж, пусть будет так, как ты решил, — спокойно произнес  он, наконец.  При этом в его словах можно было уловить нотки  разочарования, печали.  Это было вызвано не сожалением о доставшейся ему худшей стороне, ибо Аврам понимал: не к все большему достатку и благополучию стремиться должно, а к Божьему произволению. И – не своим, не  человеческим разумом и чувством избирать путь, а – по воле Божьей.

    Печаль его была вызвана нежеланием Лота последовать этому принципу в выборе стороны для своего жительства.

    Уговор скрепили рукопожатием.

    Лот некоторое время продолжал стоять на том же месте. Он обрадованно оглядывал Иорданскую долину, и по довольному виду его было заметно настроение – настроение человека, который понял: ему очень повезло, и вот она – поворотная веха в его жизни. Отныне он становится независимым и поселяется вместе со всем своим домом, рабами,  скотом – в самой прекрасной местности, богатой и тучными пастбищами, и  плодоносными орошаемыми полями, садами, рощами, виноградниками. Чего еще можно было желать!

    Аврам молча  разглядывал эту «райскую» землю со смешанными чувствами. Наконец, оторвал от нее взор, положил по-отечески руку на плечо Лоту:

    — Мой тебе совет, племянник: живи в шатрах своих вне города. Нечестивый народ в нем обитает. Живут, ни в чем не ведая нужды, от безделья предаются греховным страстям, распутству, обманам,  всякой нечистоте, каждению богам своим языческим.  В великих грехах они пред  Праведным Богом нашим Всевышним.

      Лот кивнул, ничего не ответив.

    — А теперь ступай. Я еще побуду  здесь, подумаю, помолюсь в уединении.

    Лот ушел.

    Оставшись один, Аврам воздел руки к небу:

    — Прости его, Господь, племянника моего, за то, что не удосужился с Тобой посоветоваться прежде, чем избрать себе сторону, — молился он. – Благослови моего родственника  там, где осядет он ныне. А я, раб Твой, готов жить в любой земле. Лишь бы держаться Тебя, о Великий Бог!

    Аврам замолк, опустив руки, и в ту же минуту услышал обращенный к нему голос Бога:

    — Окинь взором все вокруг, посмотри на север и на юг, на восток и на запад: всю землю, которую ты видишь,  отдам Я навеки тебе и потомкам твоим.  Потомство же твое сделаю неисчислимым как песок;  не счесть никому твоих потомков, как не счесть песчинок на земле.  Итак, ходи по земле сей, пройди ее вдоль и поперек, ибо тебе Я отдам ее.

    И вновь наступила тишина. Лишь неким отдаленным эхом отлетали услышанные слова.  Постояв еще немного в благоговении, Аврам направился вниз, к своим шатрам. Он решил сниматься с этой стоянки вслед за Лотом чтобы отправиться на поиски своего места обитания в этой земле, которую Господь обещает отдать ему и потомкам навечно.

    Так откочевал  неспешно  Аврам в южном направлении. Он остановился у Хеврона, и там, близ дубовой рощи раскинул  свои шатры.

Глава  4

В  Салиме

    Сидя в седле, Авраам продолжал перебирать  в памяти былое.  Он  пришел к мысли, что тот выбор Лота и стал, по сути, причиной  его собственного плена, а значит – и того,   что ему, Авраму, пришлось спешно собирать способных к войне людей, сниматься с места и бросаться с ничтожными силами в безумную, казалось бы, схватку с чужеземной ратью.

    Дорога к Хеврону, близ которого были раскинуты шатры Аврамова племени, и к Содому, месту обитания семейства Лота, проходила через Салим. Весть о блестящей победе Аврама над войском четырех царей быстро распространилась по земле Ханаана. В больших и малых селениях, мимо которых двигался отряд, люди восторженно приветствовали победителей.  Впору было вскружиться голове ратоводца от свалившейся на него славы.

    Но триумф ожидал его в Салиме.

    В близком предместье города небольшая долина оказалась заполненной встречавшими. На дороге образовался целый живой коридор из горожан, которые громкими восторженными возгласами приветствовали отряд утомленных воинов.

    Наконец пришлось остановиться: на пути стояли в праздничных ярких одеяниях два представительных мужа в полукружье слуг и помощников.

    — Царь Салима – священник Мелхиседек и с ним царь Содомский Бера, — вполголоса пояснил Авраму его спутник Мамре. Впрочем, Аврам и сам знал этих людей. Обосновавшись у Хеврона, он не стал замыкаться племенной жизнью, но счел благим и нужным делом познакомиться с теми владетелями, что обитали вокруг. Прежде всего сошелся с тремя братьями-князьями, на чьей земле раскинул свои шатры, заключил с ними мирный союз. Побывал также в Содоме, когда однажды навещал Лота, представился там царю Содомскому Бере, тучному, важному видом мужу. Навестил Гоморру и, конечно, — Салим. Этот город на возвышенности считался значительным в той земле, а царь его Мелхиседек – весьма почитаемым человеком, — и за свой почтенный возраст (говорили, что ему четыре сотни лет) и за мудрость правителя и за благочестие священника Живого Бога.

    И вот навстречу двинулись — грузный царь Содома – Бера, важно ступающий, а так же —  не уступавший в росте Аврааму слегка ссутуленный от старости лет  Мелхиседек, приметный своей пышной, длинной,  совсем седой бородой  и  красивой округлой шапкой священника, расшитой золотыми и серебряными  нитями.

    Приблизившись, Мелхиседек взял круглый хлеб из корзины, которую держал нарядный отрок,  поднес его Авраму, поклонившемуся при этом. Затем подал  и кувшин с вином.  Священник воздел  руку и, когда наступила тишина, громко и торжественно обратился к Авраму:

    — Бог Всевышний, Создатель неба и земли, да благословит тебя, Аврам! И да будет прославлен Бог Всевышний, в твои руки предавший врагов твоих!

    Он пригласил ратоводца и трех  его соратников-князей почтить своим присутствием его дом, подкрепиться с дороги.

    В городе Аврам и князья оставили отряд, велев расположиться на отдых, сами же направились вслед за Мелхиседеком и  Берой в дом священника-царя.

    Расположились за угощением, повели неторопливую беседу.

    Аврама просили поведать о походе, сражении. Закончив свое подробное повествование, он подчеркнул, что руками горстки пастухов-воинов поразил врагов, конечно же,  Господь, Бог Всемогущий.

    Стали говорить о восстановлении разграбленных городов, селений, о видах на урожаи ячменя, винограда, маслин.

    Слушая эти разговоры и наблюдая за собеседниками, Аврам поймал себя на мысли о  том, что вот он сидит здесь с могущественными среди своих народов людьми, а ведь и сам теперь не уступает им, пожалуй, в этом могуществе. А славой, почетом и превзошел даже. О, кажется начинает сбываться обетование Бога: « Я возвеличу имя твое»…  От этой мысли стало жарко в груди. Велик Ты, Господь, и славен, — стал мысленно молиться  Аврам, —  и праведен в словах Твоих и делах. Хвала и благодарение Тебе, преславный мой Господь!»

    Глядя на Мелхиседека, он понимал, что все же этот священник Бога Живого могущественнее его, Аврама, пред Господом. Тем более, если правда то, что слышал он от кого-то,   якобы Мелхиседек —  не кто иной, как сам Сим, один из сыновей Ноя. И по положению и по возрасту его – вполне могло так и быть.  Тем более, что никто из прежних собеседников Аврама не мог сказать, из чьего, из какого рода происходил этот царь-священник, как и когда появился он здесь, кто поставил его царем и сделал священником Всевышнего Бога. Однако, то, что был Мелхиседек самым почитаемым и авторитетным владетелем в этой земле, было очевидно для всех, и никто этого не оспаривал.

    Решение пришло к Авраму само по себе.  Поведав об отбитом у врагов богатстве, он сообщил, что  десятая часть из всего этого принадлежит Мелхиседеку, священнику Бога Всевышнего.

    — А мне,  — заговорил Бера после небольшой паузы, во время которой собеседники осмысливали сказанное Аврамом, — мне не надо ничего. Мне, дорогой наш Аврам, можешь вернуть лишь моих людей из плена. А мое имущество, отбитое у врагов, оставь себе.

   Все обернулись к Содомскому царю, дивясь его великодушию. Лишь Аврам отрицательно качнул головой:

    — Нет, не быть тому! – ответил он твердо, взглянув неприязненно  на Беру. – Вот, я воздеваю  руку мою к Господу Богу Всевышнему, Создателю неба и земли, и клянусь: даже нитки и ремешка от обуви не возьму  себе из всего твоего, Бера, дабы не сказал ты: «это я обогатил Аврама».

    Царь Содома развел руками: как, мол, желаешь.

    Аврам не мог перебороть в себе чувство презрения по отношению к этому изнеженному обжоре, не сумевшему даже объединенными силами нескольких царей отстоять свой город.

    — Самому мне не нужно ничего, — продолжал Аврам, — кроме того, что пошло на пропитание моих людей в походе. Да еще — кроме доли тех, кто ходил со мной на битву. – Он указал на трех князей —  своих соседей. – Пусть Мамре, Анер и Эшкол возьмут свою долю.

    Когда, поблагодарив хозяина, гости направились уже к двери, Аврам отвел Мелхиседека в сторонку и вполголоса поинтересовался:

    — Верно ли, достопочтенный,  то, что слышал я о тебе – будто ты сын Ноя?

    Мелхиседек хитровато улыбнулся в густые белые усы.

    — А верно ли то, что ты, Аврам, — сын Адама?

    Аврам с удивлением кивнул:

    — Это, конечно, так.

    — Так вот верно и то, что все мы  — сыны Адама и сыны Ноя, — уклончиво молвил Мелхиседек и с тем увлек своего гостя к выходу.

Глава   5

З а в е т

    Не спалось в ту ночь Авраму. Он лежал с открытыми глазами во тьме своей спальной части шатра, и в сознании его бодрствующем роились неспокойные мысли. Не впервые являлись они после окончания военного похода. И радовали эти мысли Аврама и тревожили.

    Радовала нежданная и  разгромная  победа над Месопотамскими царями-грабителями. Радовало освобождение из их плена  Лота с домочадцами и всем его имуществом. Но одновременно озабочивала и судьба племянника, его духовное состояние. Лот, конечно, почитал Бога Всевышнего, — знал Аврам, — но и впустил в свою жизнь то, что было  сугубо мирским, манившим. Слушался Бога, но и себя – очень даже.  Начиная с выбора, предоставленного ему Аврамом для их разделения, и кончая вопреки совету более мудрого своего дяди, переселением семьи в город, в Содом и принятием там чиновной должности. Не весь ли этот его эгоистичный  выбор привел едва ли не к краху благополучия с грядущим прозябанием в иноземном плену, а вместе с тем и взбудоражил других — тех, кому пришлось срочно сниматься с места,  вооружившись,  чтобы ринуться вслед за врагом для  рискованной неравной схватки?

    Радовало Аврама благословение, полученное  им в этой чужой земле от удивительного человека – царя Салима и священника Бога Всевышнего — Мелхиседека. «Царь праведный» — вот что означало это имя. Одновременно являлся он и царем мира, ибо Салим – это «мир».

    Немало в прежней жизни в Харране, да и в Уре Халдейском Авраму доводилось встречать  жрецов местных божков.  Но этого жреца-священника Всемогущего Бога-Творца он видел впервые. Случайно ли то, что обитает он в этой же земле, куда привел Господь и его, Аврама? Что-то подсказывало: нет,  не случайно, и  Мелхиседек – не простой царь-священник…

    Радовало и осознание того, что вырос он, Аврам, пришелец издалека,  в глазах окружающих владетелей и впрямь едва ли не выше их всех по своей значительности. Но это же одновременно и тревожило: теперь ему приходилось жить в окружении тех, кто наверняка завидовал ему и, не исключено, питал из-за этого недобрые чувства, которые могли обратиться какими-либо кознями.

    Не могла не беспокоить и опасность возвращения опозоренных Месопотамских царей для мести этому князю-пастуху за свое поражение. А они в своем бесчестье, в ущемленном самолюбии вполне могли в окрестных странах собрать на сей раз несметную армию для искупления своего бесславия и нового завоевания Ханаанских земель.

    Так и лежал Аврам, вздыхая, обремененный всеми  теми думами, особенно – связанными с  сомнениями, опасениями, пока не прикрыл глаза в дреме, начавшей окутывать его сознание.

    Внезапно послышался  тихий  шум как от порыва ветра и  вслед за тем – голос, негромкий, но густой, хорошо знакомый голос Бога Всемогущего:

    — Не бойся, Аврам!

    Я – твой щит.

    Я и вознагражу тебя щедро.

    Аврам встрепенулся, открыл глаза и  понял: это  был не сон. Это было  к нему слово Бога Живого.

    — Благодарю Тебя, Господь, за это подкрепление, — зашептал Авраам, устремив взгляд вверх, в невидимый  во тьме  полог шатра, в невидимое за ним небо. – И прости меня, мой Боже, за эти опасения, за страхи даже невольные, коим поддаюсь, будто нет уже со мной Тебя, Бога Всесильного, Защитника скорого. Прости и помилуй!   Благодарю, Господь, и за обещание щедрой награды, — продолжал Аврам. – Но… Владыка мой, Господь, что можешь дать Ты мне, если ухожу из мира сего по-прежнему бездетным? – И тоном, полным скорби, добавил: — Не дал Ты мне потомка, и вот придется мне сделать наследником Элиезера, управителя дома моего, выходца из Дамаска.

    Аврам едва ли не всхлипнут при этом от жалости к себе.

    И туг услышал:

    — Не ему быть наследником твоим. Зачатый от семени твоего будет твоим наследником.

    Авраам обомлел, услыхав то, что уже слышал от Бога. Но как? – пронеслось в мыслях, — как в нашем с Сарой возрасте возможно это?

    В ту же минуту Господь велел Авраму выйти из шатра, посмотреть на небо. Тот повиновался.

    Нащупав верхнюю  одежду, покрылся ею от ночной прохлады и, стараясь не шуметь, стал наощупь выбираться из шатра.

    У входа зашевелился на своей лежанке  Шаваш.

    — Что-нибудь надобно господину моему? – пробормотал он спросонок.

    — Нет. Спи.

    Небо встретило мириадами крохотных веселых светлячков-звезд, рассыпанных по всему сине-черному ковру окоема. Звезды, эти вечные спутники ночи и верные ориентиры странников,  неизменно после захода солнца открывались на небосводе в своем неповторимом  рисунке, словно некий охранный покров всей земли.

    — Сосчитай звезды, если счесть их сможешь,  – вновь услышал Аврам. Он задрал голову  и, раскрыв невольно рот, обвел взором небо, словно хотел охватить все эти бесчисленные светящиеся точки мгновенным счетом. Затем вздохнул разочарованно:

    — Не счесть мне их, Господь,  — так много этих звезд.

    — Знай же, — услышал он, — столь многочисленным будет и потомство твое.

    Аврам зажмурил глаза, пытаясь представить себе всех тех потомков своих, коих будет – бессчетно. И не смог. Поверил ли он? В это трудно было поверить. Но это же Бог сказал! – молнией мелькнула мысль, — и ты разве можешь не поверить Тому, Кому однажды поверил и вверил себя, и Кто ни разу не дал повода усомниться в своих словах?

    Аврам глубоко вздохнул и твердо произнес:

    — Я доверяю Тебе, Мой Бог.

    Вслед за тем он испытал облегчение. В голове, наполненной ночными противоречивыми и по большей части тревожными думами, словно очистилось  все и заполнилось ясным светом.

    А волнующий,  вводящий неизменно в трепет Голос продолжал:

    — Я Господь, Который вывел тебя из Ура Халдейского, чтобы отдать тебе землю эту как наследство, тебе завещанное.

    Мгновенно пронеслись в сознании  виды земли Ханаана, ее горы, реки, сады, зеленые пастбища, укрепленные города, населенные многочисленными народами, их капища с дымами каждения чуждым богам, пыльные дороги с торговыми караванами, сотни стад скота на склонах холмов. Неужели всей этой землей и впрямь предстоит владеть ему? И невольно вырвалось:

    — Владыка души моей, Господи, как подтвердится то, что я буду владеть ею?

    И тут же оробел: не примет ли Бог этот его вопль как знак  сомнения вопреки только что высказанному доверию?  И услышал:

    — Приведи Мне сюда ни разу не телившуюся трехлетнюю корову, трехлетнюю козу, барана трехлетнего, принеси горлицу и голубя-птенца оперившегося.

    Голос отлетел. Авраму стало понятно повеление: подобный подбор животных исстари использовался для особого заключения договора. А потому, едва рассвело,  он призвал Элиезера, велел взять работников, подобрать нужных животных, заколоть  поодаль от стана,  затем  рассечь их пополам, кроме птиц, и разложить половинки друг против друга.

    Когда же все было готово, Аврам отослал работников вместе с Элиезером в стан и велел никого не допускать к нему сюда. А сам принялся ходить между окровавленными половинками туш из конца в конец, в нетерпении ожидая момента заключения договора. Ему было хорошо известно, что каждая из договаривающихся сторон по очереди вышагивает в проходе между рассеченными  тушами и  призывает на себя при этом участь этих животных в случае нарушения заключенного договора. Это была страшная клятва.

Аврам пытался представить себе картину шествия Господа по этому проходу, но не смог.

    Вдруг он услышал мягкое хлопанье крыльев: черный клювастый ворон, невесть откуда взявшийся, снижался в намерении усесться на коровью тушу. Авраам замахал на него своим посохом – ворон нехотя отвернул, поднялся повыше и стал кружить, не улетая. Вскоре к нему присоединились еще несколько воронов,  пара быстрых ястребов, три огромных горных  орла. Все эти хищные птицы принялись, плотоядно раскрывая клювы, налетать на площадку завета чтобы урвать себе столь желанного кровавого мяса.

    Аврам сорвал с себя епанчу и принялся энергично размахивать ею и посохом. Птицы шарахались в стороны, но столь близкая добыча покоя им не давала, и они   продолжали то и дело налетать. Одному ястребу, самому жадному, слетевшему к  недоступной добыче ниже других птиц, досталось посохом по крылу. Он упал, но тут же подхватился и, расставив крылья,   засеменил по земле прочь, опасливо оглядываясь.

    В течение всего дня пришлось отгонять птиц Авраму, и  настойчиво  мелькавшие  их тени наводили на мысль о чем-то зловещем, что пыталось помешать  ему в совершении того, что предназначил Господь.

    Из стана видели то, что происходит, но, памятуя о запрете, никто из слуг не смел приблизиться, чтобы прийти на помощь хозяину.

    Лишь перед самым заходом солнца хищники под недовольное хриплое карканье воронов удалились. Вконец утомленный, Аврам опустился на землю и вскоре уснул.

    Внезапно он пробудился от охватившего его непонятного ужаса. Он открыл глаза и  вскочил на ноги, подумав, что вновь налетели хищные птицы. Но не увидел никаких птиц и снова устало опустился на землю. Едва смежились его веки, как услышал он Голос:

    — Знай же, Аврам, что потомки твои будут людьми пришлыми в земле чужой; четыреста лет будут жить они в порабощении и угнетении. Но суды Мои постигнут народ, поработивший их, — и твои потомки уйдут оттуда  с большим имуществом. А ты с миром отойдешь к праотцам твоим и погребен будешь в старости глубокой. Лишь в четвертом поколении твои потомки возвратятся сюда, ибо преступления аморреев еще не достигли своего предела.

    Услышав это, Аврам продолжал лежать в трепете сердца, будто скованный. Наконец, поднял голову и обнаружил, что уже наступила  ночная тьма, так что не увидеть было ни горных вершин вдали, ни массы деревьев дубовой рощи.

   Он пытался осмыслить услышанное. Бог подтвердил: быть Авраму патриархом, чьи потомки получат эту землю во владение. Но четыреста лет их порабощения в чужой стране!..

      Думы  перебила внезапная яркая вспышка. Аврам вскочил на ноги и увидел: между рассеченными животными заклубился дым словно из большой печи и вместе с ним пылающий огонь, как огромный факел прошел по проходу так,  что самого его обдало жаром, но остался он  невредимым и не обгорело на нем  ничего.

    И вновь услышал Голос Господа он, обомлевший от неожиданности, когда факел погас, и лишь крепкий запах дыма все еще стоял в носу и в горле.  Торжественно и одновременно успокаивающе  зазвучали Слова Бога, только что вступившего в завет с патриархом и ставшего тем самым стороной, которая поклялась исполнить договор единолично:

    — Потомству  твоему я отдаю землю эту от реки Египетской до великой реки Евфрат, — землю кенеев, кениззеев, кадмонеев, хеттов, периззеев, рефаимов, амореев, хананеев, гиргашев и евусеев.

    Вслед за тем  все существо Аврама объяла тишина и  окутала тьма. Лишь несколько крохотных желтых огоньков мерцали вдали – костры в его стане, да сонмы небесных звездочек смотрели сверху молчаливыми свидетелями свершившегося.

Глава 6

Высокие гости

  Полуденный зной висел над станом, бесшумный, ослеплявший солнечным сиянием. Не слышно было ни стрекота кузнечиков в траве, ни шелеста листвы на ближних дубах.

    Патриарх  сидел, как обычно бывало в такие часы, на высоких подушках у входа в шатер, пережидая знойное время  в его тени.  От давящего жара  смежались веки. Но то было не сном и не дремой, — глаза утомлялись еще и от яркости дня.

    Где-то за шатром в дубраве послышались голоса и смех игравших  там мальчишек, и ясно различался звонкий голос Измаила.

    «Сыну уже тринадцать, а мне? А мне девяносто девять, —  пришло в голову  Аврааму. Именно так – Авраам – звучало теперь  по велению Господа имя этого Божьего избранника.

    Случилось же это переименование в начале года. Как-то в вечернее время вышел он из шатра подышать перед сном свежим остывшим воздухом, полюбоваться сверкавшими на небе вечными звездами, помолиться на ночь.  И вздрогнул от неожиданности, увидев стоявшего перед собой неясного вида человека в длиннополом одеянии.  В ту же минуту услышал:

    — Не бойся, Я – Бог Всесильный.

    Аврам рухнул на землю и распростерся перед Говорившим Богом в образе Ангела-человека.

    — Помни, что твоя жизнь перед лицом моим проходит, и будь непорочен, — продолжал Господь. – А Я силу придам Завету, заключенному между Мной и тобой, и дарую тебе потомство многочисленное.

    Продолжая, Бог подтвердил, что по Его Завету с Аврамом, тот непременно будет отцом многих народов, что потомки его будут царями,  и на потомков Аврама Он распространит тот Завет, что заключил с ним. И что отдаст эту землю Ханаанскую ему и потомкам, и будет их Богом.

    Во исполнение этого Завета-Договора  Бог велел  обрезать крайнюю плоть ему и всем его людям мужского пола, и делать это неукоснительно впредь во все роды. Это будет знаком Завета-Союза,  заключенного между Богом и Его народом.

    — Исполню, Господь, — проговорил в волнении патриарх, приподнявшись,  и склонил голову.

    — И имя твое отныне будет не Аврам (великий отец), а Авраам»  (отец множества), — постановил Господь.

    Патриарх зажмурился и сердце его затрепетало: в обычае владык было переименовывать возвышаемых ими слуг.  Это установление Господа означало, что Бог возвысив его до Завета  с Собой, дарует ему новое имя!

    Господь вслед за тем велел Аврааму жену свою называть впредь не Сарой (госпожа моя), а Саррой (госпожа многих).

    — Я благословлю ее, — слышал Авраам, — от нее родится у тебя сын; благословлю ее – будет она матерью многих народов. Цари народов произойдут от нее.

    Авраам вновь пал ниц. Но внутренне не удержался от усмешки, услышав эти слова. Не мог он поверить, что от столетнего его и от Сарры в ее девяносто может родиться сын. Не поднимая головы, он умоляюще промолвил:

    — О, Господи, хотя бы  Измаил жил по Твоей милости!

    Бог, однако, подтвердил, что именно Сарра родит сына, которого должно назвать Исааком. И что это произойдет ровно через год. И что Он сохранит Завет свой для Исаака и для его потомков.

    Авраам услышал также утешительное и об Измаиле, которого Господь пообещал благословить и произвести от него великий народ, а его потомство сделать многочисленным.

     Бог отошел, а патриарх продолжал лежать на нагретой за день земле, размышляя об услышанном, и гулко  колотилось все еще  в груди его сердце, и жаркое волнение долго не оставляло.

    Но не тепло разогретой земли припекало Авраама, — тепло Божественной любви и верности Своим обещаниям согревало все существо его – сына Фары, сына Ноя, сына Адама, сына Божьего.

    … Вновь до слуха донесся смех Измаила. Авраам, сидя на своих подушках,  приоткрыл глаза, но тут  же снова прикрыл веки от слепящего света.  «Вот, есть у меня уже наследник – не Элиезер, управитель хозяйства, а сын мой», — удовлетворенно подумал патриарх. Но в тот же миг ощутил и некое неудовольствие, какое нередко проявлялось невольно при размышлении о грядущем, неудовольствие от самого себя.

    Все эти тринадцать лет не оставляло его чувство  вины перед Господом за все то, что он допустил в свое время, послушавшись Сару. Она, истомившись от ожидания конца своего бесплодия, ибо ощущала себя виноватой перед мужем за то, что не может дать ему наследника, решилась тогда исправить  положение. Как-то вечером за трапезой при свете масляной лампы она вновь пожаловалась мужу:

    — Не дает мне по-прежнему Господь такого благословения – детей рожать. А годы ведь уже на исходе. Так и  без наследника можно остаться.

    Аврам промолчал.

    — Вон служанка моя, Агарь египтянка, ладная, молодая, крепкая дева,   возьми ее, — с оттенком  горечи продолжала она, — может быть от нее у меня будут дети, — родит мне на колени…

    Аврам оторвался от куска  поджаренной телятины, долгим испытующим взглядом посмотрел на жену:

    — Ты решилась уже на это?

    Сара пожала плечами:

    — Сам видишь – дважды по двенадцати лет живем уже здесь, в Ханаане, а обещанного сына нет как и не было. Наверное, забыл об этом  Господь.

    Аврам поморщился при этих словах: «может  ли забыть о чем-то наш Бог? Разве Он – человек»? Но мысли о наследии, бесчадии стареющей Сары, обещании Господа  не оставляли и его. Быть может, и впрямь – самим попробовать обзавестись ребенком, — хотя бы и таким образом? – раздумывал Аврам. Поступают ведь в народе издревле так при бесплодии жены: дитя от своего мужа и от другой женщины и принимает она при родах как своего.

    Аврам оставил свое блюдо, молча поднялся, вышел из шатра. Над станом носился едкий дымок от костров, у которых готовили еду, где-то в загоне тоскливо прокричал осел,  плачущий вой шакала донесся из дальних полей. Впору было заплакать и самому Авраму: нужно было принимать  решение, но противоречивые чувства боролись в нем, мешая склониться к тому или иному шагу.  Он  понимал,  что ему  обещан потомок от собственной жены, хотя и бесплодной. И несмотря на то, что не был назван срок, нужно было ждать. Но ведь и самому скоро сто лет, да и Сару в ее душевных муках жалко было. Отказать ей сейчас – не станет ли это для нее сильнейшим разочарованием – и в нем, муже, в себе, да и, страшно подумать, в Божьих обетованиях?

    Промучившись в своих сомнениях изрядное время, Аврам вдруг ощутил, что Сара, неслышно выйдя из шатра, молча стоит рядом.

     Патриарх  протяжно вздохнул.

    — Что ж, — не оборачиваясь произнес он. – Пусть будет по-твоему, супруга моя возлюбленная. И да простит нас Господь – мы ведь хотим помочь Ему, не так ли, Сара?

    Жена молча положила свою теплую  ладонь ему на голову.

    А наутро она привела смуглую черноволосую Агарь и объявила, что ей надлежит родить ребенка для госпожи. А потому она должна подчиниться господину как вторая  жена.

    Так в свое время появился на свет мальчик, Измаил. Крепким, смышленым рос он.  Знал, что у него две матери  и что отец его – глава всего клана, почтенный Аврам. А  ближе для него оставалась родная мать, Агарь.  Отца же он почитал как родителя и как господина одновременно. Оттого родной, сердечной близости к нему не испытывал. Аврам видел это, и жаль в какие-то моменты становилось ему и себя, и сына.

    …Размышления прервал хруст сухой ветки словно под ногой человека. Авраам поднял голову и к полной своей неожиданности увидел остановившихся  неподалеку трех  молодых незнакомцев. Они о чем-то  совещались вполголоса.  Мгновенная догадка  подсказала Аврааму, что не простые путники оказались здесь, рядом с ним. Тем более, что никакая дорога не проходила мимо  его шатра. Это, похоже, небесные  странники! – пронеслась в голове ожегшая его мысль.

    Как мог более  спешно он побежал навстречу  путникам.  Поклонился им до земли и, обращаясь к стоявшему посредине  более значительного вида мужу,  произнес  не без душевного трепета:

    — Владыка мой! Если ты ко мне благоволишь, то не пройди  пожалуйста мимо Твоего раба.   Позволь послать за водой,  чтобы вы все трое могли  вымыть ноги с пути и отдохнуть здесь, под этим дубом. А я принесу еды, чтобы вы могли подкрепиться прежде чем продолжите ваш путь, раз уж вы идете мимо раба вашего.

    — Хорошо, — услышал в ответ Авраам. – Сделай так, как ты сказал.

    Вскоре на разостланном под тенистым деревом ковре уже стояли чашки с жареной телятиной, сметаной,  сосуды с молоком, горячие лепешки. Пока путники  подкреплялись, Авраам сам прислуживал им.  Гости ели молча. Наконец, один из них   подал голос:

    — А где Сарра, твоя жена?

    «Они знают мою жену»! – промелькнула мысль, не оставившая уже вовсе сомнений о том,  Кто посетил его.

    — Она здесь, в шатре, — отвечал Авраам. И услышал вдруг удивительное и неожиданное:

    — Спустя год к этому же времени Я непременно снова приду к тебе, а у Сарры, твоей жены, будет сын.

    Услышав эти слова, Сарра, стоявшая к этому времени у входа в шатер, рассмеялась про себя с недоверием: «Мне ли, уже увядшей, получить такое утешенье – сына. Ведь и господин мой давно уже стар»…

    — Не стоит  смеяться Сарре, — с легкой укоризной  заметил собеседник Авраама, в котором хозяин  уже явно увидел Бога, явившегося к нему в образе Ангела-человека. – И не стоит ей думать, что не сможет она, такая старая, родить. Разве есть что-нибудь невозможное для Господа? Повторю: в следующем году в назначенный срок Я снова буду у тебя, и у Сарры будет сын.

    Поняла, наконец,  и Сарра, Кто посетил их, и испугалась.

    — Но я не смеялась, — боязливо произнесла она.

    — Нет, — повернул к ней голову Ангел, — ты рассмеялась.

    Поев и отдохнув, гости  засобирались в дальнейший путь.

    — Я провожу вас, — с готовностью произнес  Авраам и бросился в шатер сменить обувь на дорожную.

    Сарра все еще стояла на том же месте словно в оцепенении.

    — Молись и покайся, — бросил   жене патриарх и  устремился вслед за удалявшимися  путниками.

    Нагнал он их  на тропе, которая вела к горе, откуда  обычно виден был в дальней дымке город Содом, белевший своими стенами среди  зелени Иорданской долины.

    Путники шагали так бодро, что Авраам едва поспевал за ними. На ходу он в великом волнении размышлял о происходящем. Не давал покоя вопрос о цели пришествия сюда этих мужей – Ангелов во главе с Тем, Который, как полагал Авраам, был ни кем иным, как Сыном Божьим.  Похоже было, что в Его намерение входило подтвердить душам разочарованного избранника – Авраама и его жены – незыблемость Божьего обещания о рождении от супругов наследника, коему надлежало стать родоначальником великого народа, Его, Божьего народа. Ровно через год.

    Не без немалого смущения престарелый Авраам поверил в это, и вера эта укрепилась в нем при осознании того, что и впрямь  для Бога нет ничего невозможного. Ведь кто Творец, как не Он, Великий Господь!  А вот Сарра… «Ох, женщина! —  не без досады подумал Авраам, — Ох, Евина дочь! Разве имя тебе – не само недоверие?  И не ты ли подбила меня «помочь» своими силами Господу в том,  чтобы сбылось Его обетование о наследнике?  Ох, стыд! И что же теперь?  Измаил – возлюбленный сын – не наследник! Не говоря уже об Элеазаре. Наследник появится через год. Именно – от него, Авраама,  и Сарры!  Сарра сможет родить! Какое это будет для нее счастье! Для нас с ней!  Как же мог я усомниться? Отчего же столь немощно мое сердце, отчего отступает оно под напором разных мыслей и помыслов – и своих, и чужих! Где найти средства для укрепления его?  Да вот же это «средство» — рядом: Господь! И другого нет!»

    Вконец запыхавшийся, в немалом смущении от одолевавших его в пути мыслей о собственной немощи, остановился, наконец, Авраам на верху горы, где уже стояли путники. Они глядели в сторону Содома и невидимого за ним другого города  — Гоморры, о чем-то вполголоса переговариваясь, И никаких следов утомленности от быстрой ходьбы, к тому же, — в гору не заметил в них Авраам.

    Теперь он невольно задался вопросом – а какова же цель этих небесных странников во главе с Сыном Божьим обратиться к явно заинтересовавшему  их Содому? Он, белостенный, зыбко сквозь легкую дымку просматривался вдали сказочным видением среди зелени долины.

    «Красив, — подумалось Аврааму. – Со стороны красив. А внутри»?  Он печально вздохнул, представив нелегкую жизнь племянника, Лота, среди негодных зажравшихся, развращенных жителей этого города.  Очень редко виделся с Лотом теперь патриарх  после освобождения из плена его с женой и двумя дочерьми. Знал, что не бедствует Лот, по-прежнему содержит стада на отдаленных пастбищах и что сам он после победы дяди — Авраама  над  царями-захватчиками исправляет даже какую-то должность при городском управлении. Авраам не одобрял этого приращения племянника к  внутренней жизни нечестивого города, и сказал об этом Лоту однажды, побывав у него. Однако, племянника, похоже было, не смущало это. Он отвечал дяде, что нынешнее положение его – этакая, мол,  гарантия безопасности в той среде, где жил теперь он, пришелец.

    …Но вот двое из трех путников распрощались с патриархом  и быстро зашагали дальше, вниз, в сторону Содома.

    Отдышавшийся Авраам несмело подступил к Господу, глядя на Него вопросительно и с глубоким благоговением. И тут же услышал:

    — Скрою ли Я от Авраама то, что сделать намерен? От Авраама, от кого произойдет по Моему изволению народ великий и сильный, так что все народы земли пожелают быть благословенными как благословен он? Ведь Я избрал Авраама для того, чтобы всему своему потомству он заповедал с твердостью держаться в жизни пути Господнего, — то есть, творить только добро и поступать во всем справедливо. Чтобы Я, Господь, мог даровать Аврааму все, что обещал ему.

    Говоря это, Ангел   глядел в сторону Содома, вослед удалявшимся Своим спутникам.

    — А что — Содом, мой Господь? – робко поинтересовался Авраам.

    — Знаю, там живет Лот, племянник твой, — не оборачиваясь, продолжал Господь, —  не запятнавший себя грехами содомскими.  Ибо велик вопль, который исходит из Содома и из соседнего города Гоморры.  Ужасно тяжким видится грех этих городов и других поселений долины. А потому – сойду, посмотрю и узнаю: верно ли, что заслужили они уничтожения за свои дела, из-за которых вопли достигают Меня.

    — О Господь, Ты велик и милостив, и неужели уничтожишь там праведного вместе с нечестивым? — встревожено воскликнул Авраам. – А если найдется в этом Содоме хотя бы пятьдесят праведников, то неужели Ты не пощадишь и всех остальных в городе ради живущих там пятидесяти праведников и уничтожишь его? Можешь ли поступить так – предать смерти праведных вместе с нечестивыми? О нет, Владыка, да не разделит праведник участи страшной вместе с нечестивцем!  Судия всей земли поступит ли  несправедливо?

    Господь обернулся к Аврааму:

     — Если найду в Содоме пятьдесят праведников, пощажу ради них весь город.

    — Я прах и пепел, но решусь спросить у Тебя, Владыка, — Авраам упал на колени: — неужели уничтожишь весь город если хотя бы на пять праведников окажется в нем меньше?

    — Не уничтожу, если найду там сорок пять праведников.

    — А может быть, найдется там сорок?

    — Не сделаю того и ради сорока.

    Так, склоняясь до земли, Авраам умолял Господа не уничтожать город, все уменьшая число праведников, которые могли бы  оказаться в нем. И когда количество их дошло до десяти, Господь сказал:

    — Не уничтожу и ради десяти. — И добавил: — И ради твоей молитвы, Авраам. Ты спас жителей этого города когда-то воинской силой, теперь стараешься спасти  молением, взывая ко Мне о милосердии. И Я слышу молитвы твои ходатайственные за тех заблудших.  Но найду ли там и десять праведников?..

    Наступила тишина. И когда Авраам несмело поднял голову, то обнаружил, что он остался уже один.

    Вернувшись, все еще взволнованный, он нашел Сарру сидевшей перед поблескивавшим медью зеркальцем. Она расчесывала свои волосы, густые, темнокаштановые, в которых, как ни странно, не было еще седины, и при этом вполголоса напевала что-то.  На Авраама глянули светившиеся радостью глаза, — жена его улыбалась. Поразительным до сих пор было для него  то, что возраст будто и не отразился на внешности его красивой жены. Сарра оставалась почти такой же привлекательной,  какой была и в молодости.   «Видно, Господь  дарует ей, которой надлежит родить нужного Ему нашего сына, эту   женственность», — пришло в голову Аврааму.

    — У меня будет ребенок, — восторженно прошептала Сарра, поднимаясь на ноги, — это ведь правда?

    — Да, дорогая, — промолвил Авраам, подойдя и прижав ее к себе. –  Господь обещал это. И ведь Он Сам посетил нас нынче. В таком облике, какой и ты видела! – воскликнул восторженно Авраам. – Такая радость нам, Сарра: Господь наш не забывает о нас! И о Своем обетовании!

    Всхлипнув, Сарра горячо  прошептала:

    — Неужели, неужели это правда?

    Оба помолчали, в трепете душевном, охватившем супругов.

    — О чем еще вы говорили с Господом? – спросила Сарра.

    — О, это ужасно! – проговорил Авраам, нахмурившись, и еще крепче прижал к себе жену. – Он решил уничтожить Содом.  За нечестие его жителей.

    — Как! –  пораженно воскликнула Сарра отпрянув.

    — Да.  И Гоморру и, видно, другие ближайшие города долины. Они все подобны Содому…

    — А Лот?  Ведь там Лот. И жена, и дочери!

    — Я пытался отговорить уничтожать всех, если обнаружится в Содоме сколько-то праведных.  Обещал Господь…

    Но и сам Авраам не верил в то, что  найдется в том нечестивом городе хотя бы несколько праведных кроме Лота.  И потому  весь остаток дня  он  пребывал в тревоге. Он не находил  себе места и не мог оставаться в шатре, поэтому до самого вечера бродил среди деревьев дубовой рощи, не желая видеть никого, — один с беспокоившими его мыслями о судьбе и племянника в Содоме, и  жителей всей соседней долины.

    Ночью тоже не мог он успокоиться и уснуть, снедаемый недобрыми предчувствиями. Лишь перед восходом удалось задремать. Но вскоре очнулся, услышав за стенками шатра изумленные, испуганные голоса – мужские и женские.

    Авраам быстро выбрался наружу и… встал словно вкопанный. За   вершинами гор, в той стороне, где был Содом, творилось небывалое,  невероятное: словно крупный  огненный дождь проливался с неба.  Рядом с остолбеневшим от ужаса патриархом молча остановилась Сарра.  Полными  страха  глазами,  прижав ладони к губам,   неотрывно смотрела она на пугавшее всех страшное явление.

    Не помня себя, Авраам бросился, в чем был, к горе. А когда добрался до вершины, до того места, где вчера  говорил с Господом, то с ужасом обнаружил лишь густой черный дым, широким пологом подымавшийся над долиной и над тем местом, где еще  день назад виден был окруженный белой стеной город.

Глава 7

На те же грабли

Когда все было готово к снятию с места, и люди среди стана, шевелившегося как растревоженные пчелы в улье, разбирали шатры, увязывали  всякий скарб,  Шаваш бегал по стану, разыскивая Авраама.  Наконец, нашел его, тот растолковывал  нескольким пастухам, куда именно, к каким пастбищам   в южной стороне намерен направиться.

    — Господин, — шепнул Шаваш, — к тебе человек.  От Лота.

    — Что ты сказал? – живо обернулся патриарх, — от Лота?  Где он?  Веди ко мне скорее!

    Вновь, как когда-то от плененного Лота прибыл посланец к Аврааму. И что – снова с тревожной вестью? – мелькнула у него  мысль.

    Утомленный путник со смуглым лицом, заросшим рыжей запыленной бородой, приблизился к патриарху,  поклонился.

    — Кто ты, откуда, что с Лотом? – забросал его нетерпеливыми вопросами Авраам.

    — Из Сигора, — устало молвил незнакомец. –  Я родич одного из Лотовых пастухов. Лот жив, он послал меня к тебе сказать, что спасся.

    — Слава Господу! – обрадовано воскликнул Авраам. А про себя подумал: «Значит, вспомнил о моей просьбе Господь – пощадить праведного».

    — Ты вот что, — решил патриарх, — отдохни, ибо   вижу – еле стоишь на ногах, поешь хлеба — Шаваш накормит тебя. А когда мой стан двинется в путь, ты пойдешь с нами и по дороге расскажешь  об этом страшном огне и о том, как  удалось избежать его моему племяннику. Мы пойдем как раз  к югу, в сторону твоего Сигора.  И  там, где будет тебе нужно, отделишься от нас.

    — Господин, — обратился к Аврааму посланец, вновь поклонившись¸ —  благоволи сказать рабу твоему – отчего снимаешься с этой стоянки, — ты ведь здесь жил много лет?

    — Ты разве не чуешь? – удивился Авраам. – Во всей здешней земле уже трудно дышать.

    — Это так, — кивнул пришедший.  – Теперь и над всей долиной стоят эти удушливые газы от смоляных болот. Они загорелись в тот день.  Мой народ в Сигоре тоже подумывает, не оставить ли город и все это проклятое место.

    …Наконец, все Авраамово племя в тысячу душ двинулось в путь, словно войско, выступившее в поход.  Впереди  шли с посохами пастухи, знакомые с дорогами и колодцами тех мест. За ними ехали на мулах Авраам, Сарра, служанки.  Следом шли охранники, повара, кузнецы, шорники, хранители огня, дровосеки и прочий работный люд с женами и детьми.  А за ними длинными широкими вереницами двигались блеющие и мычащие стада с пастухами и подпасками, караваны верблюдов,  мулов и ослов с навьюченными на них шатрами, домашней утварью и прочими грузами.

    — А теперь я хочу услышать твой рассказ, — обратился Авраам к посланцу, который шагал рядом с мулом патриарха у его стремени.

    И вот что он узнал.

    — Под вечер Лот сидел у городских ворот, — начал рассказ посланец, — и увидел пришедших со стороны гор двух незнакомцев. Они остановились и стали располагаться у стены на отдых и, похоже было, на ночлег.  Лот пригласил их к себе в дом, но они сказали, что будут ночевать здесь.  Стал сильно упрашивать их Лот, и тогда они согласились.  Приняли их как самых дорогих гостей, дали умыться, накормили. А когда семья приготовилась уже к ночлегу, дом Лота окружили жители Содома и велели ему выдать им пришедших, желая  надругаться над ними. Лот отказался, и они решили выломать дверь. Тогда те два гостя вышли и сделали так, что вся толпа ослепла.  Лот говорил мне, что понял тогда:  он приютил на ночь Ангелов! – рассказывал сигорец.  — Эти ангелы сообщили Лоту, что Господь не может больше терпеть нечестие этих содомлян и потому решил уничтожить весь город. И оба они готовы уже истребить его. Теперь же.  А  Лота с  семьей  Господь щадит, и всем им нужно собраться и бежать из Содома.  Зятья не поверили и отказались уходить, а Лота с женой и двумя дочерьми Ангелам пришлось выводить из города силой, потому что Лот, хотя и собрался, но медлил оставлять его.    Ангелы велели спешить, бежать  далеко и не оглядываться. Побежали. Но жена Лота оглянулась и… —  посланец замолк.

    — И что? – в нетерпении спросил Авраам.

    -…Она  сразу обратилась в соляной столб, — как бы в неуверенности проговорил сигорец.

    —  Как ты сказал? – изумленно переспросил Авраам.

    — Да, он сам так рассказывал. Говорит, в тот же миг стала столбом с повернутой к Содому головой. Он и дочери пришли в ужас, но их словно толкнуло что-то,  и они побежали дальше, испуганные, в слезах.

    — Ох! – выдохнул патриарх ошеломленно. – А дальше что?

    — Лот с дочерьми добрался до Сигора и тотчас же огонь обрушился на четыре  соседних города – на Содом, на Гоморру, на Адму и на Севоим. Одним словом, господин, Лот в Сигоре не остался, опасался там за свою жизнь пришельца. Он ушел к восточным горам. Там поселился в пещере.

    — А ко мне отчего же не пришел? —  удивленно воскликнул Авраам.

    — Лот сказал, что не сможет, де, жить у тебя, господин, из-за того, что стыдно, мол, ему.

    Патриарх  покачал головой. «Вот и выбрал ты, племянник тогда лучшую себе сторону: цветущую долину, — понял он  причину  стыда Лота.

    — А теперь Лот хочет найти свои дальние стада, которые  должны были уцелеть, и — начать жить сначала, уже там, в восточных горах, — завершил свое повествование посланец.

    …Спустя месяц неспешного пути с длительными остановками для пастьбы и водопоя стад,  для  ночного отдыха пришел  Аврамов народ со всем скотом в землю Филистимлян. Она отличалась   богатыми обширными травяными угодьями на пологих склонах  возвышенностей.

    Шатры раскинул патриарх близ столичного города Герара.  Здесь не был Авраам столь же известным героическим мужем, каким слыл  в местах прежнего проживания. Хотя по немалому количеству его стад и многолюдству в стане — было заметно его могущество и богатство. Тем не менее, оставался он пришельцем-чужаком, таким же, что когда-то явился в Египет. И сразу ощутил это. Прежде всего по тому, что слуги царя Филистимского Авимелеха, прибывшие в стан разузнать, кто, откуда и для чего прибыл, не только разузнали, что должны были, но и заметили привлекательную красоту Сарры. А на следующий день и забрали ее для Авимелеха. Так же, как это случилось  в Египте. Ибо так же, как и тогда в Египте, на вопрос посланных «кто для тебя эта женщина»? – Авраам ответил «сестра моя».   И так же, как в Египте, солгать вынудило его  опасение за свою жизнь. Конечно же, великий стыд мучил патриарха. Он клял,  ненавидел себя и даже временами впадал в отчаяние. Выходило ведь, что своими руками устранял исполнение торжественного обетования Божьего о рождении у него и Сарры наследника. И не просто наследника, а родоначальника великого народа. Божьего народа!

    Но в уголке души теплилась, похоже было, и такая мысль: «неужели же  мое это малодушие и впрямь сможет помешать намерению Господа»?  И мысль эта исходила, скорее всего, из глубинной веры Авраама. Веры в незыблемость слов и деяний Того, Кто избрал его, такого где-то отчаянно бесстрашного и решительного, а где-то немощного и боязливого, — избрал стать орудием Его, Господа, для исполнения грандиозного замысла создать на земле народ,  по духу противоположный нечестивому языческому. Народ, который следовал бы в жизни не своим законам греховной плоти и придуманным богам, а – Закону Бога Истинного, закону жизни, задуманной и даруемой Богом-Творцом.

    Этот отголосок веры патриарха не оказался тщетным. Много ли, мало ли дней минуло с того времени, как Сарра оказалась в царских чертогах, но однажды ночью явился Господь во сне похотливому царю.  Он, язычник, не  имел для себя Господом этого Бога Истинного, однако в глубинах сознания даже нечестивого люда сохранялось понятие о Всемогущем.

    Услышав Его голос во сне, Авимелех сразу понял, Кто это говорит. И обомлел от первых же Его  слов:     «Знай, что на смерть ты обрек себя тем, что взял себе эту женщину: она замужем».

    Затрепетав, Авимелех промямлил:  «Владыка мой!  Неужели Ты умертвишь и весь мой народ, неповинный?  Не сам ли тот пришлый человек сказал «она сестра моя»?  И даже она говорила «Он брат мой».  Со спокойной совестью я взял  ее и чисты руки мои».

    На это Бог ответил «Я знаю, что сделал ты это со спокойной совестью. Но на самом деле это Я удержал тебя от греха передо Мною, потому и не дал тебе прикоснуться к ней. Но теперь верни ее мужу. Он пророк: помолится о тебе, и ты останешься живым. А если не возвратишь, то знай, что ты со всеми твоими людьми обречен на смерть».

    Проснувшись с ощущением все еще звеневших металлом слов Бога, весь остаток ночи Авимелех неподвижно лежал на своем ложе, как  пораженный болезнью. А наутро, едва поднявшись, созвал приближенных царедворцев, слабым голосом рассказал о ночном разговоре, отметив,  что он никак не похож был на обычное сновидение.  А тем ввел и их всех в великое смущение и даже в страх, заставив гадать:  кто же этот пришелец-пророк, за которого вступается Сам Всемогущий Бог?

    Решено было позвать его. И когдав Авраам явился пред царственное  собрание, лицо его отражало некоторую обескураженность: патриарх не ожидал ничего доброго от внезапного спозаранок вызова к владетелю всей Филистимской земли.

    А тот, сорокалетний царь-владетель пастушеского филистимкого племени, с гордым взглядом и всегда старавшийся выглядеть внушительным и грозным, ныне полулежал от слабости,  и весь вид царя  выражал недоуменную, досаду на сразившую его   немощь. Авимелех, говоря нетвердым голосом,   начал с упреков. Он  пожелал узнать, почему царь   и его народ заслужили такое зло, — за что этот почтенный пришелец Авраам  решил ввергнуть их в великий грех.

     И вновь, как и в Египте,   патриарх объяснял, отчего пришлось ему  поступил так: из опасения, де, за свою жизнь. И что своей жене, которая является и сестрой его от одного отца, сказал, когда Бог велел отправиться в странствие из Харрана: «Если желаешь мне добра, то куда бы мы ни пришли, говори всем, что я твой брат».

    Этим словно тяжкий камень с души Авимелеха свалил патриарх. Царь велел позвать Сарру и сказал ей:

    — Возвратись к своему мужу. Я чист перед вами обоими. И ты чиста. Дарю Аврааму тысячу шекелей серебра, чтобы это было тебе возмещением за все то, что случилось здесь с тобою.

    Подумав, Авимелех решил не останавливаться на этом и щедро одарить того, прибывшего в его владения могущественного мужа, кто оказался Божьим пророком, и о ком печется Сам Всемогущий Бог. Такой человек может, пожалуй, сделаться  и полезным для царства Филистимского.

    — Не держу я зла на тебя, Авраам, — обратился он к патриарху, тяжело дыша и то и дело хватаясь за сердце. – Вот, моя земля – перед тобою: живи там, где тебе угодно. И в знак нашего с тобою согласия дарю тебе три стада овец и три стада коров, и пастухов, и рабов и рабынь. И ступай теперь с миром со своей  женою.  И – сестрой, — добавил в заключение не без толики ехидства   царствующий филистимлянин.  А затем  просящее добавил: — И помолись обо мне, а то я ведь, кажется,  умираю.

Глава 8

Колодец  клятвы

    И обосновался Авраам на том месте, рядом с Гераром, где остановился с самого начала.

    И успокоилась душа его со временем. Отошла от стыда, продолжавшего снедать патриарха за ту филистимскую историю с Саррой.

    Стал он подумывать о том, не сблизиться ли ему с Авимелехом, используя расположение  царя, — не сделаться ли другом ему по-соседски, по-человечески. Но отказался от этой мысли. Ибо и чувства и разум воспротивились дружбе с нечестивым владетелем, с язычником, окружившим себя и подданных десятками богов-идолов.  Не мог не обратить внимания на них, высеченных из дикого камня Авраам, когда бывал в городе и в царском дворце. И претили они ему. Так же, как и все подобные боги-истуканы, населявшие и Ур Халдейский, где родился и провел полжизни, и Харран,  откуда вышел в это странствие, и — ту землю Ханаанскую, которую Господь, не каменный, а Живой, Всемогущий постановил передать его, Авраама, потомкам.

    А реальность появления потомства явилась уже вскоре. Когда Сарра объявила однажды мужу, что беременна. Сказала она об этом с неким радостным испугом: будто и не веря в возможность подобного.  Но сообщила   когда уверилась окончательно в том, что понесла, и что у них с Авраамом появится спустя положенный срок – свое дитя. Долгожданное. Выстраданное. Обещанное.

    И – появилось. Как и говорил Господь, единокровный сын Авраама и Сарры появился на свет, объявив об этом миру в одно раннее утро в шатре на половине Сарры громким криком.  И не крик это плача слышался тогда седобородому столетнему Аврааму, принявшему на руки от повитухи  спеленатое дитя,  а крики  радости новой жизни нового человека, которому суждено дать когда-то  жизнь  отцову и своему человеческому племени. Особому, предначертанному Самим Богом стать Его  народом!

    И своим пророческим внутренним взором   Авраам теперь уже видел этот народ, действительно многочисленный как песок морской, — народ, который ожидали многие  испытания, и поражения, и жертвы, а порой и — отчаяние, но который в непоколебимой  верности Богу снова в конце концов соединится с Господом навеки, пережив как бы новое Творение.

    И горячие слезы радости, счастья  омочили щеки и бороду старца, трепетно державшего на крепких еще руках того, кого послал, наконец, Верный Бог – и ему, и всему человечеству.  И вознес патриарх молитву благодарности Богу своему,  вновь увидев Его рядом своим внутренним взором – словно тоже радующегося рождению обещанного Им.

    Исааком назвал сына Авраам. На восьмой день он совершил ему обрезание, как заповедал Господь. Не кончалось у Сарры молоко,  и своей грудью кормила она младенца,  пока не вырос он из грудного возраста.

    И тогда в честь первого вкушения сыном твердой пищи Авраам устроил пир в стане, созвав на него всех глав родов своего племени, а также и царя  Герарского.

    К тому времени стан  патриарха располагался уже не при Гераре, а восточнее, близ истока ручья и еще семи источников.  Для верности Авраам велел выкопать там и колодец, в месте, где его работники обнаружили хорошую воду.

    Царь прибыл со своим военачальником Пихолом и с небольшой свитой-охраной.

    Веселье  длилось весь день. Однако Авимелех не стал оставаться до его окончания. В середине пира он, благодушный от съеденного и выпитого, вместе с Пихолом увлек патриарха в сторону от шумного застолья «для важного  разговора».

    Авраам позвал своего начальника ополчения и привел царя и Пихола к себе в шатер (Сарра с ребенком обитали в другом, своем   шатре). Он  усадил там высоких гостей и обратился во внимание.

    — Верно, ты, Авраам, в недоумении – отчего я прибыл к тебе со своим военачальником, а не с каким-то другим вельможей,  ведающим, например, землями и пастбищами, — начал царь.  – Я знаю уже, что ты – славный ратоводец  и слыхал,  что когда-то с воинским отрядом из своих людей одержал победу над войском четырех царей. Это ведь так?

    Авраам кивнул, догадываясь, к чему клонит Авимелех.

    — Эта твоя воинская сила при тебе  и сейчас здесь.  Ты стоишь  не так недалеко от  моего города, и я порой могу почувствовать себя как бы в осаде.  – Царь внимательно поглядел в глаза патриарху.  — Но ты ведь не собираешься и впрямь осадить меня чтобы захватить Герар, а заодно и всю мою страну?

    — О, — удивленно протянул Авраам, — как тебе, достопочтенный, такое и в голову-то могло прийти! Разве ты  увидел подобное намерение хотя бы в каких-то моих действиях?

Я мирный, очень мирный человек и слушаюсь моего  Господа  — Бога  мира и согласия.

    — Да, по всему видно, что с тобою Бог во всем, что ты ни делаешь, — заметил царь. – По твоей ведь молитве Богу Сильному я враз исцелился от немощи своей тогда. И не Бог ли этот сделал так,  что жена твоя  оставалась  красивой в свои годы, и вот – родила. Хотя, как ты говорил, была бесплодной до сего почтенного возраста? А твое богатство обычного кочевника-скотовода! У кого еще из подобных найдешь такое?  Без помощи Бога  ты обрел его разве?

    Патриарх согласно кивал, слушая  Авимелеха.

    — И ныне в свои сто лет ты, Авраам, крепок и силен не без помощи ли Бога Всемогущего, Которого ты чтишь, и Который отправил тебя в это великое странствие?

    — Это верно, — подтвердил патриарх.

    — Так поклянись же мне здесь  Богом, что ты никогда не прибегнешь ни к каким тайным проискам против меня или моих детей и потомков, не выступишь против меня с воинской силой! Как я был верен тебе до сей поры, так и ты поклянись в верности мне и стране, в которой ты живешь как человек пришлый.

    Хмыкнул  при словах филистимлянина о тайных происках  патриарх и понял: ложь его о Саре,  как сестре,  имеет в виду царь. Мол, солгавшему  однажды можно ли верить впредь? Что ж, — рассудил  Авраам, —  у Авимелеха здравое желание иметь  мир и спокойствие по соседству со мной.  Не прогнал тогда после моего обмана, как это сделал когда-то фараон. Значит, отчего-то дорожит таким соседством.

    — Хорошо, я клянусь, — торжественно произнес  патриарх, приложив обе руки себе на сердце.

    Вслед за этим оба скрепили заключаемый союз крепким рукопожатием. Так же и  военачальники пожали руки друг другу в знак сотрудничества, а не соперничества.

    — Этот союз я хочу подкрепить  и своим бескорыстным даром тебе, царь, —  заявил Авраам, — по полусотне овец и быков. Завтра же мои люди пригонят их к тебе. И еще дарю тебе, царь, особо семь белых овечек.

    — Что значат эти семь особых овечек? – заинтересовался Авимелех.

    — Твои рабы  отняли у меня колодец. Он виден отсюда. — С этими словами Авраам вывел филистимлян из шатра и указал на  обложенный крупным камнем  колодец поодаль.

    — Поэтому и я ощутил себя здесь как бы в осаде, — продолжал патриарх. —  И хотя  с моими людьми  я мог бы защитить свои права на этот колодец, даже с оружием в руках, но решил  пока не делать этого, не узнав, не с твоего ли, царь повеления действовали твои пастухи.

     — Не знаю, кто сделал это, — удивился Авимелех. – Я не слыхал  об этом, да и ты ничего не сказал мне.

    — Вот ныне, при случае,  и говорю.

    — Колодец – твой, — твердо заверил  Авимелех, — и пастухам моим  накажу — не приближаться к этому месту!

     — Это верное решение.  А потому  особо   семь овечек возьми от меня, царь, чтобы они были свидетельством, что я выкопал этот колодец.

        — Свидетельствую, — согласился  Авимелех. – И пусть прочным будет наш с тобою договор!

    — Не возражаешь ли, царь, — я хочу назвать это место моего нынешнего жительства Беэр-Шева (Вирсавия) – «Колодец клятвы»?

    — Пусть будет так, — согласился филистимлянин.

    На этом короткая деловая встреча закончилась, и расстались Авраам с Авимелехом довольные друг другом и самими собой. С тем и отправился царь к себе в Герар.

    Встреча эта означала и то, что патриарх получил еще одно заверение в том, что может сколько угодно жить в  этой  земле, в самом южном краю Ханаана на границе с Египтом, в земле, богатой пастбищами.

    Он и оставался там впредь на многие годы, сохраняя мир с филистимским народом, который со временем разрастется, а   спустя столетия станет злейшим врагом потомкам Авраама.

    Между тем подрастал Исаак. В сопровождении служанки-няньки он любил путешествовать по обширному селению-стану, играть с такими же, как сам, малышами.

    Но вот со временем стала нянька доносить госпоже, что старший брат Измаил при виде Исаака  всякий раз недобро насмехается над ним. И Сарра однажды не выдержала, пришла в негодование:

    — Агарь непочтительно относится ко мне, — жаловалась он  мужу, — а сын ее  все старается возвыситься над Исааком. Похоже, что эта рабыня надеется на наследство для своего сына!

    Словом, Сарра потребовала от Авраама удалить из стана навсегда Измаила вместе с его матерью, Агарью:

    — Не делить  сыну этой рабыни наследство вместе  с моим сыном Исааком!

    Разгневался  патриарх на жену, наговорил ей много нелестного и даже накричал на нее.  Он предчувствовал, что когда-нибудь дело дойдет до этого: ведь наследником патриарха сам Бог объявил Исаака, сына, рожденного от законной  его супруги – Сарры. Но ведь  и Измаил – его сын, и тоже – любимый им!

    Авраам удалился из шатра – немного остыть на дворе.

    И вновь явился ему  Господь, как и в другие минуты сильных огорчений и сомнений.

    — Не печалься, — сказал ему Бог, — ни о юноше Измаиле, ни о рабыне, которая стала женой твоей. Сделай то, что говорит тебе Сарра, ведь у тебя есть Исаак, и его потомки назовутся потомками твоими.

    И затем добавил Господь:

    — Но и от сына рабыни Я произведу народ – он твое тоже дитя.

    Эти слова и спокойный, уверенный голос Бога успокоили  патриарха, утвердили его в готовности последовать совету Сарры.

    На следующее  утро он призвал Агарь, объявил  свое решение удалить  ее с сыном навсегда, с Божьего благоволения принятое, и велел собираться.  Снабдил водой и едой, взвалив ей мешок на плечи, простился со слезами на глазах с сыном Измаилом и отправил обоих в путь.  Он не направил Агарь на север – в Ханаан. Ибо по Божьему определению эту землю должен будет  заселить народ, который произойдет от Исаака: а двум львам, понимал патриарх, в одном логове  не ужиться.  Не направил Авраам рабыню с его сыном и на юг, в соседний Египет, в страну, не понравившуюся ему, хотя Агарь и была  египтянкой.  Патриарх указал изгнанникам путь  восточнее —  через пустыню  в  аравийскую сторону.

    Он проводил их далеко за стан, отпустил  и  долго стоял затем  в неподвижности, затуманившимся взглядом провожая своего сына с его матерью. До тех пор, пока они видны еще были. Над ними, уходившими все дальше и дальше, нависло  высокое синее небо. И столь же великой, как это небо, была печаль одиноко стоявшего в поле старца.

    …Спустя два десятка лет Авраам узнает от путешествующих купцов о том, что в дальней стороне, где осели изгнанники, в пустыне Паран, Измаил стал охотником, мастерски стрелявшим из лука. Агарь нашла ему в Египте жену, и у него пошли дети —  будущий великий, как говорил Бог, народ – Измаильтяне.

Глава 9

Испытание

    Шли годы жизни Авраама  в избранной им Беэр-Шеве.

    После  договоренности с Авимелехом патриарх  впервые, пожалуй, за время пребывания в чужих землях стал чувствовать себя  оседлым,  обеспечившим себе, наконец,   хотя и небольшое   пространство, но  в Ханаане.  Из благодарности за это  Богу рядом со своим станом  он насадил   тамариск.   И  со временем целая роща вечнозеленых кустарников стала радовать глаз своей веселой зеленью в напоминание о скрепленном союзе, который Авраам мечтал видеть  вечным.

    Часть своих непомерно разросшихся стад он перегнал на прежние  привычные пастбища к Хеврону и установил там еще один небольшой стан на месте прежнего. Благо, к тому времени прекратился зловонный запах из тлевших смоляных болот.

    Исаак сделался смышленым, крепким и резвым отроком,  радуя престарелых родителей и крепким  сложением, и послушанием. С помощью пастухов он научился владеть пращой, стрелять из лука, ездить верхом на мулах и верблюдах. Много времени проводил с ним отец, рассказывая о  Боге, сотворившем землю и  все живое, о том, как вывел семейство его, Авраама, из насиженного места в ту землю, где теперь живут они, об оставшихся далеко в Харране родственниках. Поведал и о том, что по милости Господа надлежит Исааку стать в благовремении отцом великого народа, который овладеет всей землей  Ханаана – от  Беэр-Шевы на юге  и почти до  Дамаска на севере.  Узнал Исаак  об Измаиле и его судьбе, и о Лоте, о суде Божьем и Его великой милости.  Научился возносить вместе с отцом    молитвы Господу с благодарением, за все, что Он даровал, и за те великие обетования, которые получил от Него патриарх, а значит, и он, наследник его, Исаак.

    И жил Авраам мирно, пока не произошло то, что впредь станет навсегда волнующей отметиной на его памяти и важной вехой в его отношениях с Богом.

   Одним словом, радовался патриарх,  глядя на подраставшего сына. Души не чаяла в Исааке и Сарра, постоянно заботившаяся о нем. И никогда не задумывался Авраам о том, что может однажды потерять наследника, — на охоте ли несчастный случай мог приключиться, болезнь ли жестокая, или еще что-либо непредвиденное.  Нет, спокоен был патриарх за жизнь своего сына: ведь он появился на свет по воле Божьей и нужен был Господу.

    Но вдруг поколебалась однажды уверенность.  И случилось это внезапно.

    Ночью воззвал  Бог, когда старец покоился на ложе своем:

    — Авраам!

    Враз очнувшись, он ответил охриплым от сна голосом:

    — Да, Господи!

    Патриарх  не слышал в темноте ничьих шагов, кто бы мог из своих людей позвать его. Зато хорошо знал голос Бога, не однажды говорившего к нему за те почти четыре десятка лет, что странствовал он в Ханаане. Авраам напрягся. И услышал от Бога такое, от чего похолодели враз и руки его и ноги:

    — Возьми своего сына, единственного своего, любимого тобой, Исаака, и иди с ним в землю Мориа. Принеси его там в жертву на горе, которую я укажу тебе.

    — Как, Господи? – растерялся Авраам, — Исаака? Сына? Наследника? В жертву?!

    Но больше он не услышал ни слова. Озноб сменился жаром. Патриарх  лежал на спине, ничего не понимая  и, не мигая, глядел наверх, в непроглядную темноту шатра.

    — Господи, Ты же Сам дал нам наследника…  через многие наши муки…  А теперь отнимаешь его? – шептал Авраам в темноту.

    Он стал размышлять, что могло бы означать это ужасное повеление. И не похоже оно было  в глазах мудрого старца на Божью волю: ведь Господу  противны приношения человеков в жертву, языческие обычаи.  Овцу чистую, вола лучшего  — это понятно. Но – человека, отрока!  «Он же Твой, Господи, для Тебя рожденный!» — простонал патриарх, и горячие слезы омочили его заросшие щеки.

    «Твой»! – вслед за тем снова пришло ему на ум это слово. – «Господу угодно забрать Свое.  Но через эту страшную жертву?»

    Когда от этих горестных дум его бедная голова едва ли уже на начала «раскалываться», патриарху явилась мысль, от которой он начал успокаиваться: «Бог дал – Бог и взял».  Раз это так, то разве не может Он снова дать, воскресив, например, жертву? Разве это не в силах Творца?

    Выходит, для чего-то нужна эта моя жертва Богу, — решил, наконец, патриарх.  Говорил ко мне это Он, нет сомнения.  А могу ли я в таком случае ослушаться Самого Бога?  И разве то, что Он говорит и делает, не закон для тебя, Авраам, избранный Им  для грандиозной Его цели?  Значит, и эта жертва нужна Богу для какой-то Его цели! И если Он не назвал эту цель, значит так угодно Ему.

    А тебе остается только или подчиниться голосу Бога, или – ослушаться и тем самым, быть может, потерять Его!  Вот  перед тобой, Авраам, и  выбор, — говорил он сам себе: — кого потерять – сына единственного, или – Бога, и тоже единственного, но – вечно Живого?

    Едва забрезжил свет, поднялся патриарх и, чтобы не откладывать исполнение Божьего повеления, принялся с уже утвердившейся   решимостью за приготовления.

    Растолкав Шаваша,  велел скоро подобрать и привести слуг — двух молодых парней в дорожной одежде, взнуздать  осла, нагрузить на него запас еды и питья  на несколько дней и дрова для жертвенника.

    Затем он поднял Исаака и сказал ему, чтобы собирался в дорогу: Господь, де, велел им отправиться в землю Мориа принести там Ему жертву всесожжения.   Сын, зевнув, с готовностью поднялся. Удивления не было в его глазах: не однажды он отправлялся с отцом возлагать  овна  на тот или иной жертвенник  из устроенных Авраамом  в пределах окрестных гор.

    Патриарх порывался разбудить и Сарру, чтобы смогла попрощаться с Исааком. Но остановила мысль о том, что, разумеется,  ни за что не захочет отпустить она любимого сына,  гибель которого может стать таким для нее горем, которое способно будет  лишить  всех ее сил и вообще – смысла жизни.   «Да, пожалуй, в своей сильной и слепой материнской любви она может помешать мне исполнению Божьего повеления», — сокрушенно думал Авраам, отказываясь от намерения потревожить сон жены.

    Наскоро перекусив, все четверо пустились   в путь. Авраам  с сыном шагали впереди, -слуги вели позади  груженого осла.  Двигались по большей мере в молчании.  Подавленный всем происходящим, Авраам не знал, о чем он может говорить сейчас. Лишь изредка обменивались патриарх с сыном одной-двумя фразами о чем-то приметном, увиденном в пути.

    Заночевали у костра, его поддерживали по очереди слуги.

    Когда Исаак уснул,  Авраам опустился на колени в молитве.  Несмотря на убежденность в том, что действует по слову Господа, он невольно едва ли не всю ночь продолжал взывать к Богу, нуждаясь в укреплении своей убежденности. Ответом, однако,  было  прежнее молчание.

    Весь следующий день пути  прошел точно так же, как и первый.  Дорога была знакомой, —  вела она к северу, в сторону Салима, где встречал когда-то Авраама-победителя сам Мелхиседек, священник Бога Живого.

    О чем думал в дороге  несчастный отец, шагая каменистыми тропами  чужой земли, в которой был он все еще скитальцем?   Все о том же, что и той  ночью, когда услышал повеление Бога.  И хотя решимость исполнить волю Его  не оставляла патриарха, все же  и предательские мысли о странности, а то и необъяснимой жестокости задуманного Господом то и дело закрадывались в его голову.

    «Ведь что получается, — проносилось в такие минуты в мозгу старца: — забрал Бог Измаила, рожденного после многолетних испытаний и мук, затем дал Исаака, а теперь отнимает и его?  Обрекая тем  самым отца с матерью на безутешные страдания и полное разочарование.  А за что?

    Авраам  прогонял   подобные мысли, убеждая себя в том, что   Господь не таков.  И все, что Он делает, имеет смысл и цель.  А я, раб Его, сделался орудием его цели. И должен продолжать оставаться им.  Ведь когда Бог велел мне выйти из земли моей, от родства моего, все оставить вдруг и пойти в землю незнакомую для чего-то, я же повиновался. Почему? Потому что поверил Богу в том, что это ему необходимо, и по вере этой поставил Божье выше моего в своей жизни!  Хотя и не мог многого понять поначалу.  Но — пошел, и Господь сопутствовал мне, взял под Свою опеку и ведет до сего дня.  А сейчас – разве не так же Бог повелел мне оставить свое – моего любимого единственного сына – и подчиниться Ему – пойти так же в землю,   которую Он указывает, чтобы сделать то, что Он велит?

  Так вот, если первое ты исполнил, когда ушел из Харрана по воле Божьей, то разве не исполнишь также беспрекословно и второго ныне – тоже по воле Божьей указанного»?

    Так в подобных «схватках» душевных провел и второй день дороги патриарх.

После очередной ночи, которую старец провел также в мучительных молитвах,  наступил третий день пути, и вскоре Авраам увидел впереди гору, от которой долго не мог оторвать взгляда.  Над ней единственной висело облачко. Это она, — понял Божий знак старец, — Господь ведет к ней.

    Неподалеку от подножия горы утомленные путники остановились отдохнуть и закусить. Когда стали собираться в дальнейший путь, Авраам объявил слугам, что им надлежит оставаться на этом месте и присматривать за ослом.

    — А мы с сыном пойдем дальше, — сказал он, — поклонимся Богу и вернемся к вам.

    Затем взвалил Исааку на плечи связку дров, сам взял нож за пояс, огонь в светильнике, помещенный в корзинку, и оба отправились в самую трудную часть пути –  к подъему на гору.

    Парни провожали патриарха с его сыном взглядами, не лишенными недоумения. Не понятно им было, отчего и они не могли быть при том поклонении Богу на горе, тем более, что и дрова нести надлежало слугам, а никак не сыну их господина.

    Не дано им было знать, что  оставлены были здесь,  чтобы не обескуражило их принесение человека в жертву и не захотелось им как-то помешать исполнению затеянного, — этого невозможного по понятиям Божьих людей действия.

    Некоторое время отец и сын шли молча, как и на большей части пути сюда. К тому же, нелегкий  груз, поднимаемый в гору  тяжело дышавшим  Исааком,  не давал ему желания разговаривать. Тем не менее, он нарушил молчание:

    — Отец!

    — Что, сын мой?

    — Есть у нас огонь и дрова, но где же агнец для всесожжения?

    В вопросе Исаака слышалось  недоуменное непонимание. Он видел, что здешние места безлюдны, а сама гора – пустынна.

    Авраам ответил не сразу, борясь с вновь нахлынувшими чувствами:

    — Сын мой.  Господь усмотрит Себе агнца для всесожжения, — промолвил он, наконец, как мог более бодро.  Хотя готов был при этих словах и заплакать.

    Исаак был явно озадачен ответом, но вопросов больше не задавал.

    Вершина горы оказалась обширной, голой, каменистой. Лишь кое-где кудрявились увядавшей зеленью заросли каких-то кустов.

    Принялись собирать и сносить к одному месту большие камни. Авраам стал укладывать их.

    Наконец, наскоро устроенный но прочный жертвенник в полроста высотой был готов. На нем разложили дрова.

    Отец опустился на траву отдохнуть, пригласил присесть рядом  Исаака, то и дело озиравшегося по сторонам в желании  увидеть агнца, усмотренного Богом. Обняв мальчика, патриарх заговорил срывавшимся от волнения голосом:

    — Сын  мой, жертвенник готов. Я по слову Господа готов принести Ему жертву.  Готов ли ты… — Авраам крепко прижал сына к себе, — стать по воле Бога нашего… этой жертвой?

    Исаак медленно повернул голову к отцу,  и взгляд его отражал ужас и непонимание.

    — Да, сын мой, возлюбленный мой Исаак, Господь велел мне на этой горе принести Ему жертву… тебя, единственного, любимого моего сына. —  Отец смотрел на своего мальчика глазами,  полными горя и слез. – Верно,  это угодно Господу нынче…  И вот..  я готов подчиниться воле Всевышнего. А ты?

    Авраам мог ожидать, что сын, сочтя престарелого отца лишившимся рассудка, вырвется и убежит, не говоря ни слова.  Убитый горем и оттого обессиленный старец не смог бы удержать  крепкого юношу. Однако, Исаак продолжал молча глядеть в глаза отца, как бы стараясь понять, не сон ли это, и впрямь ли отец готов убить его и принести в жертву на огне?  Он встретил  взгляд отца, исполненный любви и скорби.  Исаака  проняла вдруг дрожь. Он отвернулся.  Долго молчал и, наконец ,задыхаясь, произнес едва слышно:

    — Я тоже готов, отец.

    Медленно, словно бы и впрямь во сне, оба встали на ноги.  Так же, словно во сне, Исаак сам поднялся на жертвенник и лег на дрова лицом к небу.  Веревкой от дров Авраам неверными движениями связал руки и ноги сыну, снова обнял и нежно поцеловал  его.  Исаак, бледный,  молча, не мигая, смотрел в небо, сглатывая слезы и едва не лишаясь чувств.

    — Прощай, отец, — прошептал он.

    Вслед за тем  зажмурился и замер.

    Авраам отчаянно мотнул головой, решительно взялся за нож, замахнулся… но тут же услышал  знакомый  голос сверху:

    — Авраам, Авраам!

    — Да, — недоуменно отозвался патриарх, не опуская руки с ножом.

    — Не поднимай руки на юношу, — повелительно произнес голос свыше, — не делай ему ничего худого!

     Изумлением и облегчением   отозвались эти слова в Аврааме. Он опустил руку, и нож, вывалившись из невольно разжатой ладони, звякнув, упал на камень.

    — Теперь Я знаю, что почитаешь ты Бога: ради Меня не отказался ты пожертвовать сыном своим, своим единственным.

    Старец  поднял к        небу взгляд, полный благодарности, и вслед за тем до уха его донеслось какое-то блеяние.  Патриарх оглянулся и с удивлением увидел у ближайших кустов белого барана. Тот дергал головой, явно пытаясь освободить свои рога, запутавшиеся в ветвях.

    — Что там, отец? – подал слабый голос Исаак.

    — Там  агнец для всесожжения, сын мой! – Авраам нагнулся к сыну и трепетно обнял его. – Усмотрел Господь, — радостно добавил  он и начал спешно развязывать путы.

    …Догорало на жертвеннике, голубоватый с черным дымок восходил с него кверху.

Отец и сын молча сидели в сторонке, дожидаясь, пока вовсе не иссякнет дым от принесенной жертвы.  И вдруг снова услышал голос свыше Авраам:

    — Вот что говорит Господь:  «Ты выдержал это испытание и не отказался отдать сына своего, своего единственного, а поэтому Я Самим Собою клянусь, что щедро благословлю тебя и сделаю потомство твое многочисленным – как звезды на небе, как песок на морском берегу. Будут овладевать твои потомки твердынями врагов своих. Потомство твое будет благословением для всех народов земли – и все это потому, что послушался ты Меня.

    И вновь наступила тишина.

    Всякий раз, когда слышался голос Бога, обращенный к нему, Авраама охватывал невольный страх, смешанный с благоговением перед величием Того, Кто удостоил его честью вступить в общение с Предвечным.  Вот и теперь, выслушав Господа, патриарх не враз сумел освободиться от  внутреннего трепета. Он обнаружил себя стоящим на коленях и склонившимся до земли.

    «Значит, это было испытанием?» – удивленно подумал старец. И тут ему пришло в голову, что Господь подверг его испытанию и тогда, сорок пять лет назад в Харране, когда велел ему оставить вдруг всё и пуститься в неведомый путь в неизвестную землю!

    Ошеломленный этим открытием, медленно поднялся,  опять подсел к Исааку.

    — Я снова слышал слово Господа, сын, — произнес не без торжественности патриарх. – Он сказал, что это, — Авраам кивнул на жертвенник, — было испытанием меня, моей веры, моей верности. И что я выдержал испытание. И потому Он подтвердил, что потомство мое  через тебя, сын,  станет благословением для всех на земле.

    Патриарх замолк. Он все еще переживал то внутреннее возбуждение, какое  овладело им три дня назад, когда услышал повеление принести Исаака в жертву всесожжения  как знак благодарности, — понял он, —  смирения и покаяния.

    Где-то из глубины сердца пробивалось некое чувство обиды на Бога за такое  жестокое испытание, которое  могло и рассудка лишить иную нетвердую душу.  Но Авраам подавил это предательское чувство явившимся тут же осознанием того, что Господь — есть Бог. А Бог – неподсуден.  Ибо патриарх давно утвердился в мысли о том, что Бог все делает ко благу человека. И что за всё Его надо благодарить, и за каждое  Его решение,  каким бы неприемлемым оно тебе  ни показалось.

    Бог в Его  бесконечном величии  назвал Своим другом этого беспредельно и непоколебимо  верного Ему человека – Авраама. Несмотря на все его несовершенства и ошибки, совершенные в жизни.

    Ибо в главном патриарх оказался твердым – в полном доверии  в абсолютном послушании Всевышнему Отцу, когда, оставив все нажитое, дорогое, удобное и привычное, пустился в неведомое, нелегкое  и долгое – на всю жизнь, – по слову Бога и выполняя безропотно Его волю, направленную на спасение людей.

    Разве не такого же ожидает Творец и от каждого из нас, от всех Своих детей, заблудших,  в этом мире?

Комментарии

Еще нет комментариев

Оставить комментарий